Владимир Георгиевич Прасолов 
Северный ветер

Вангол – 2

Владимир Прасолов
Северный ветер

ЭТА ЧЕСТНАЯ И ИСКРЕННЯЯ КНИГА ЗАХВАТЫВАЕТ ТАК, ЧТО НЕВОЗМОЖНО ОТВЛЕЧЬСЯ. СЕРДЦЕ ЗАМИРАЕТ, И ТЫ ПЛАЧЕШЬ И РАДУЕШЬСЯ ВМЕСТЕ С ЕЕ ГЕРОЯМИ, ПРОНЕСШИМИ С СОБОЙ СКВОЗЬ ТО ТЯЖЕЛОЕ ВРЕМЯ ВЕРУ, ЛЮБОВЬ, ЧЕСТЬ И ПРЕДАННОСТЬ.

Вместо пролога

Северный ветер во все времена года показывает характер — или освежает, или пронизывает холодом до мозга костей. Он не бывает расслабляюще-теплым здесь, в Сибири. В огромном, необозримом крае земли, ничем не прикрытом от великого ледовитого океана, распахнутом перед всеми его капризами, отдающем ему как дань серебряные воды тысяч рек. Напитанном невиданными энергиями и богатствами и оттого самоочищающемся и живородящем. Суровый и чарующий своей первозданной красотой, он принимает только чистых душой и оставляет их в себе навсегда. Люди, волей или неволей попавшие в эти края, задерживались в них надолго, а чаще насовсем, не в силах оторвать себя от энергии чистоты и простора, воли и безмятежного величия мира этой загадочной земли.
Так уж случилось в России в последнее столетие, большей частью люди попадали туда не по своей воле. Двадцатилетним, этапом политических заключенных, оказался здесь и Иван Голышев. Другие двадцать лет, срок наказания, назначенный судом, перечеркнули его жизнь раз и навсегда. Ту жизнь, в которой он, комсомолец, бригадир, беззаветно веря в торжество идей социализма, ударным трудом выполнял и перевыполнял трудовые нормы, выдавая на-гора десятки тонн черного золота. И в которой вдруг для него не стало места… Случай спас его от верной смерти во время побега, во время блужданий в тайге. А может быть, правду говорят, что случайностей не бывает. Может быть, старый охотник Такдыган нашел в тайге замерзавшего беглого зэка по велению Духов тайги. Такдыган вернул его уходившую с этого света душу и дал ему новое имя в новой жизни. То, что он смог расслышать из уст умиравшего: «иВАНГОЛышев», — прошептал беглец заиндевевшими губами, — и стало его новым именем. Вангол так Вангол, согласился старик. Орочены, немногочисленный эвенкийский род, в одну из семей которого Голышев попал, выходили его и приняли к себе как сына. Ошана, дочь Такдыгана, отдала ему в жены свою старшую дочь Тингу. Старый охотник Такдыган передал ему свои знания и в святом месте силы посвятил в тайны Духов тайги.
Вангол принял новое имя и новую жизнь, он ощутил в себе ранее скрытые способности. Он как бы просто вспоминал их… Шли годы, Вангол набирался сил. Такдыган был доволен учеником и уверен в том, что Вангол получил силу древних Духов тайги. Ничего не предвещало беды. Но та, другая жизнь и тот, жестокий мир уже вторглись в этот, таежный, даже в здешней глухомани укрыться от них не удалось. Ванголу пришлось выйти из тайги. Встреча с пришлыми людьми — научной экспедицией из Иркутска — дала ему возможность воспользоваться документами одного из исследователей, Игоря Сергеева, тот был тяжело ранен и потерял память. Вангол, теперь уже под именем Игорь Сергеев, появляется в Иркутске. По направлению, подготовленному для него же, Игоря Сергеева, Вангол едет учиться в Москву в Высшую школу разведки РККА. Война для него началась в спецшколе Разведуправления, куда он попал в числе лучших выпускников разведшколы. В первые же дни в составе разведгруппы «Ветер» он был заброшен в прифронтовую полосу для борьбы с диверсионными группами противника. Вот там и свела его судьба второй раз со Степаном Макушевым, капитаном НКВД, бывшим начальником того конвоя, из которого он когда-то совершил побег. И с Владимиром Арефьевым, лейтенантом Московского уголовного розыска, родственником Макушева. Там же Вангол выходит на след банды уголовника Остапа, убийцы его жены и человека, завладевшего секретным архивом лагерных сексотов, представляющим огромный интерес как для уголовников, так и для немецкой разведки.
Вангол, Макушев и Арефьев, преследуя по пятам через всю страну банду Остапа, попадают в Забайкалье. В край непроходимой тайги, болот и марей. Там, на скалистом берегу безвестной реки, в пещере, куда стремился попасть Остап, чтобы завладеть хранящимся в ней со времен Гражданской войны золотом, происходит развязка. Остап и его подручные убиты. Архив «грешных душ», найденный при Остапе, уничтожен… Вангол и его друзья вышли на стойбище Ошаны, чтобы сообщить ей о гибели старого Такдыгана. Теперь им нужно выходить из тайги. Война. Здесь они выполнили свою задачу и понимали — их место там, на фронте…
Северный ветер поземкой заносит едва различимые следы былого, навсегда хороня их в прошлом, очищая пространства для будущего, стремительно летящего вперед, неизвестного и манящего…

Осень 1941 года здесь, в енисейской тайге, на первый взгляд ничем не отличалась от всех предыдущих. Лист на осинах налился багровым цветом, потрепыхался на студеном ветру да и полетел в пожухшие травы. Утки да гуси косяками прошли с северов на китайский рис, зимовать. Бабы по деревням рожали по осени, как положено — под урожай и рожай. Только не стало мужиков в деревнях, как метлой смело. Железной метлой, безжалостной и бездушной; звали ее словом нехорошим, бедовым — мобилизация. Мужики, уходя, утешали — немца побьем да и вернемся к осени, а она, осень-то, вот она, только никто не вернулся, одни похоронки да вести о том, что немец уж к Москве подбирается. Тяжелая была осень, тоскливая от неизвестности и безнадежного ожидания. Может, оттого, что здесь не лилась кровь, не грохотали рвущиеся снаряды и бомбы и танки не крушили гусеницами деревенские избы, война не воспринималась так душераздирающе страшно, один только голос из трескучих громкоговорителей леденил кровь: «Наши войска, ведя упорные бои с превосходящими силами противника, оставили населенные пункты…»
— Чем же энто немец нашенского мужика превосходящий? — удивлялись старики.
— Испокон веков германца били! А сейчас чего? Считай, всех мужиков с волости забрали, а немец все одно превосходящий, как это? Нечто Германия больше Рассей? Не больше, вона правнук Ванька вчерась карту земную показывал. Там энтой Германии — плюнуть да растереть.
— Да не в размерах земли дело. У тебя вон огород здоровенный, а чё в нем растет? Лопухи одне…
— Ты мой огород не трожь!
— Да это я так, к слову, чтоб понятней было. Не серчай… слухай, мой-то внучок еще по весне, как картоху сажали, учудил. Токо счас до меня, старого, дошло…
— Эт который?
— Да старшего, Егора, Петька.
— Чё учудил-то?
— Да все родичи на огороде, братья его старшие да отец копают землицу, бабы картошку сажают, так споро все, весело и быстро, рядок за рядком, глядеть любо, а он на плетне сидел, с другими малыми, ну, бесштанная команда, да вдруг как заревет в голос. Я-то рядом, на лавке, курил. К нему, думал, не дай бог на хворостину напоролся али прищемил чё… «Ты чё, говорю, ревешь?»
А он ладошками грязь по лицу размазывает, плачет и говорит: «Их всех убьют, как я энту картошку один копать буду?» Я-то строго: «Ты чё, говорю, болтаешь, как это убьют?»
А он, пуще прежнего, слезы градом! Плачет аж взахлеб и твердит: «Убьют, всех убьют, я один останусь!» Я его тогда с плетня снял да и унес домой, так он у меня на руках и уснул, наревевшись. А проснулся, шкода, глаза веселые, за бороду меня потрогал, сплю иль нет, и потихоньку с полатей-то и слез. Я и забыл про то, не сказывал никому, а теперь вспомнил. Уже две похоронки получили, да от Егора давно вестей нет. Женка-то его черная вся ходит. Вот и думай, чё он тогда ревел, как чуял…
— Да, Савелий, пришла беда — отворяй ворота… Федорыч вон тоже на сына похоронку вчерась получил. Как так? Били ж немчуру тогда…
Старый Прокоп, глянув по сторонам, тихо, но красноречиво прошептал:
— Тогда, Васька, вера была! Бились за чё? За веру, царя и Отечество! А счас?
— Ну это, за Родину, за Сталина…
— Вот то-то и оно. Родина-то, она у каждого своя, а Отечество — оно одно на всех…
— Ну ты, Прокоп, загнул. Нету в том разницы никакой…
— Есть разница, подумай! За веру, царя и Отечество — это ж святая троица. А щас чё? Веры-то нету!
— Да ну тебя, не в том причина.
— А в чем?
— Ну это, внезапное нападение же?
— Ох, не смеши, это на бабу можно внезапно напасть — и она твоя, а на Рассею — не… Внезапность-то, конечно, была, но токо один день, а потом-то что? Всем ясно стало — немец прет. И что? Полстраны под ним ужо! Говорю тебе — без веры воюем, в том беда…
— Хм… дак мы-то верим…
— Дак мы-то тута, на завалинке, а оне тама, в окопах, тяжко им без веры, тяжко…
— Ничё, вытянем…
— Да я в том не сумлюваюсь, токо как? Вон, похоронки одне да отступленья…
Дед Прокоп затушил самокрутку, сплюнул и встал.
— Бывай, Васька, пойду дрова колоть, больше-то некому.
Васька, весь белый как лунь дед, тоже с трудом встал с завалинки, вздохнул и, тяжело опираясь на клюку, пошел в другую сторону. Собрался было помирать этим летом, да куда там…

* * *

Желтые, всей палитры оттенков, пламенеюще-красные и закатно-бордовые осенние листья сплошным ковром легли на землю, оголив сопки, открыв их всем ветрам. Только ельники да редкий сосняк своей колючей зеленью прикрывали изготовившуюся к долгой зиме таежную живность. Настоящие морозы еще не пришли, задержавшись где-то в тундре, но заморозки прихватывали уже коркой дернину, зажелтили ее, и россыпи клюквы яркими красными пятнами раскрасили болотистые низины.
В чуме Вангола было тепло, спали без одеял, вповалку, раскинувшись на разложенных вокруг кострища, прямо на земле, оленьих шкурах. Только для одного было место на топчане, на нем и лежал единственный, кто не спал в эту ночь, — Владимир. Он не мог уснуть, нестерпимо болели подмороженные, израненные ступни. Как он дошел до стойбища Ошаны? Ступни сильно опухли, прикоснуться нельзя было, не то что ступить на них. Он не мог говорить. Как вообще смог добраться, было загадкой, которую он и сам объяснить не мог. Как выжил там, на реке, — тоже. Он просто улыбался и плакал, то ли от боли, от пережитого ужаса и страданий, то ли от радости.
Мыскова, осмотрев больного, вынесла свой вердикт:
— Он в шоке. Так бывает, психика не выдерживает, и человек теряет дар речи, память. Нужно время, это пройдет, главное — ноги… если будет заражение — тогда гангрена и смерть.
— Не будет смерть, Ошана знает, как лечить, — успокоила всех хозяйка очага.
Мыскова с сомнением покачала головой: очень уж плохо выглядели ноги Владимира.
Вангол перехватил ее мысли и улыбнулся. Она думает, что есть неизлечимые болезни, и уверена, что лечат только лекарствами. Если бы было так, человечество вымерло бы тысячи лет назад. В глазах Владимира, больных и измученных, он видел жажду жизни, поэтому не сомневался в его выздоровлении, нужно было только помочь. Помочь могла Ошана. Объяснять и доказывать сейчас это всем не было времени. Кроме того, ранен был и Арефьев, пуля, не задев кости, прошила его руку, но рана болела и тоже требовала лечения.
— Если пытаться сейчас вывезти, погубим, слабый он. В седле без стремян не удержаться. Куда такие ноги? Сразу порвет. Придется ждать, когда окрепнет, я ему пока ичиги мягкие пошью, — заключил Вангол, и все согласились.
На следующий день, к всеобщей радости, Владимир заговорил. Он рассказывал медленно, как будто снова, минута за минутой, проживал те страшные дни.
Купался, когда увидел людей, обрадовался, кинулся к ним из воды, хоть и голый был, видел же — одни мужики на берегу. Когда выходить стал, понял, что это бандиты. По лицам их, по ухмылкам… Он не слышал, что они кричали ему, шум реки мешал, но бросился назад, в воду, и вовремя: видел, как в него целились из его же карабина, но не выстрелили, а может, и стреляли, он нырял. Дальше было плохо. Его несло течением, холодная вода сковывала тело; и в какой-то момент он сдался, понял, что тонет, и сил сопротивляться уже не было. Наверное, он бы утонул, но его бросило на камни, и от боли ушибов он очнулся. Пришел в себя и пополз по косе к берегу, где спрятался и просидел до вечера, опасаясь тех людей, что прошли берегом мимо. Первое, о чем он подумал, — предупредить всех об опасности. Пошел назад, чтобы переплыть реку там, где была его одежда. Ночью, в темноте, он или ошибся местом, или одежду у него украли, но на приметном месте ничего не было. Ждать рассвета, замерзая на берегу, смысла не было. Тогда пошел, определяя путь по памяти. Скоро ноги стали кровить. Камни, сучки, на которые он в темноте наступал, рвали кожу. Холод и боль — вот все, что мог вспомнить из пути назад. К вечеру второго дня приполз к стойбищу Ошаны, благо клюквы много, она и силы давала, и приводила в чувство, когда совсем невмочь становилось. Эту клюкву, вкус ее горьковато-кислый, Владимир помнил потом всю оставшуюся жизнь.
— Может, и хорошо, что мы разминулись с Володькой. Представляете, наткнулись бы на него и вернулись в стойбище, не встретившись с тобой, Вангол, — сказал Пучинский, присаживаясь у огня.
Вангол, помешивая мясо в котле, улыбнувшись, ответил:
— Я знал, что вы здесь, все равно пришел бы к Ошане, так что увиделись бы, Семен Моисеевич.
— Ну, так что там, на Большой земле, стряслось, пока мы здесь странствовали?
— Война, будь она неладна… — вздохнул Макушев, до хруста в костях потягиваясь всем своим могучим телом. — Знаете ведь, фашистская Германия двадцать второго июня, ночью, по всей западной границе ударила, по-воровски напала. Города бомбили, дороги, народу сгинуло тьма… Будь она неладна! Нежданно, конечно…
— Да, все знали, а никто не ждал, выходит.
— Да кто знал-то? — приподнял голову Владимир Арефьев.
— Да вот старый Такдыган, покойный, тот знал. Он еще тогда говорил: «Большая беда ждет землю вашу».
— Ну, это еще не значит, что он именно о войне говорил, — вмешалась Мыскова. — Так можно о чем угодно сказать, об эпидемии например…
— Вот-вот, только эта эпидемия у нас с семнадцатого года началась…
— Семен?! — Мыскова укоризненно оборвала Пучинского.
— Я совсем не об этом…
— А я об этом, потому как, может, и знал кто, да сказать боялся!
— Может, и так, Семен Моисеевич, только теперь поздно выяснять, что да как, теперь биться придется не на жизнь, а на смерть. Мне умный человек так сказал. Враг будет разбит, а мы много раз биты, но победа будет за нами.
— Это как это понимать? — спросил Арефьев.
— Вот так вот, Владимир, как хочешь, так и понимай. Только этому человеку можно верить, он все наперед видит. Я сам в этом убедился.
— Да разве так бывает?
— Бывает.
— Интересно, что это за человек такой?
— С виду обыкновенный, скромный даже, у нас в разведшколе преподавал. Так вот, когда боевые группы формировали, он мне сказал: «Держись, твои все в первом же бою погибнут». Так и вышло. Потом он из школы ушел, именно потому ушел, что видел судьбу каждого. А это невыносимо тяжело, он мне лично в этом признался. Не смог работать.
— Выходит, и твою судьбу он видел, Вангол? Ты не спрашивал?
— Спрашивал.
— И что?
— Сказал, долго жить буду и умру легко. — Вангол улыбнулся, посмотрел на собравшихся у костра — И друзей у меня хороших много будет.
Все собравшиеся в чуме Вангола заулыбались в ответ на его слова.
Пришли все. Члены научно-изыскательской экспедиции из Иркутска: профессор Семен Моисеевич Пучинский и его жена, также геолог, Нина Мыскова, на топчане, с больными ногами, лежал Владимир, студент из Иркутска, чудом спасшийся от банды Остапа.
Владимир Арефьев, лейтенант милиции из Московского уголовного розыска, раненный в руку в схватке с бандитами у входа в пещеру. Капитан внутренних войск НКВД Степан Макушев, казак по крови и натуре, уже успевший, вместе с Ванголом, повоевать в первую неделю войны. Там, в горящей огнем Украине, они пошли по следу Остапа и его банды, который и привел их сюда, в таежный край.
Хозяйка стойбища Ошана готовила мясо. Она не принимала участия в разговоре, напевая вполголоса какой-то свой мотив. Иногда женщина окидывала всех взглядом, как бы проверяя, все ли ее гости в порядке. Незаметно и без суеты она успевала кому-то подложить под бок мягкую подушку, кому-то что-то подать. Добрая улыбка не сходила с ее лица, понимающие глаза предугадывали желания. Она не скрывала своей печали; потеря Такдыгана, плохие вести — все это было в ней. Но все это было сокрыто от посторонних, затаено в дальних уголках ее души и внешне ничем не выражалось. Зато радость от встречи и уважение к присутствующим лучились из глаз Ошаны. Особо трепетно она следила за больным, он не оставался ни секунды без ее внимания. Не позволяя встать на ноги, чтобы случайно не повредить кожу ступней, она ухаживала за ним как за грудным ребенком. Отвары кореньев и трав сделали свое дело, на местах, где отмороженная кожа отслоилась, обнажив живое мясо, появился слой тонкой нежной кожицы. Раны зарубцевались и постепенно заживали. Владимир понимал, что он причина задержки, волновался по этому поводу и не раз уже говорил, что вполне здоров и может ехать. Вангол был непреклонен. Успокаивал его:
— Рано ехать, окрепни. Вот и ичиги тебе еще не готовы, да и у лейтенанта нашего рука еще не в порядке, так что выздоравливай, копи силы, пока возможность есть, они тебе скоро пригодятся, поверь.
Макушев, разглядывая убранство жилища Вангола, невольно вспомнил те времена, еще в Гражданскую войну, когда они с Волоховым, боевым другом, вот так же, в чуме, залечивали раны. Если бы не орочены, трудно сказать, выбрались бы они из тайги живыми. Скорее всего — нет. У него тогда располосована была спина от плеча до поясницы, зацепил его с разворота венгерский офицер шашкой, но не прорубил до костей, зипун медвежий да ремни спасли его от мгновенной смерти. А потом Иван Волохов, сам раненый, выволок его почти с того света. А смерть отвели точно такие же вот руки старой ороченской женщины. Эх, где ты сейчас, лихой рубака Иван Волохов?.. Расстались они в Москве, в первые дни войны, Иван, освободившись из лагеря вчистую, ушел добровольцем на фронт.
— Степан! — позвал капитана Вангол, вернув его из воспоминаний. — Пойдем прогуляемся, по рябчики.
— Идем, — с удовольствием поднялся Макушев. — Давненько не охотничал. Ружьишко-то найдется?
— Есть. Мое возьмешь, я с луком. Надо потренироваться, давно не стрелял.
Они вышли из чума и направились в сбросивший листву березняк, заселивший пойму небольшой речки. Стволы молодых берез, взметнувшие в тесноте свои ветви к небу, едва слышно шелестели завитками тонкой белоснежной бересты.
Проходя мимо, Макушев то и дело осторожно оглаживал ладонью стройные тела дерев, что-то нашептывая про себя. Вангол, шедший первым, быстро скрылся в сплошной березовой белизне. Степан же медленно брел среди берез, он забыл про ружье на плече и ни разу не снял его, видя таежную птицу, подпускавшую не то что на выстрел, просто не обращавшую на него внимания. Он шел и шел, впитывая в себя чистоту этих деревьев. Глубоко вдыхая ее в себя, омываясь ею, как родниковой водой.
— Степан, чего не стреляешь? — спросил вышедший на него Вангол.
— Знаешь, рука не поднимается. Здесь как в храме, чисто так и светло. Душа замирает.
Вангол улыбнулся:
— Ладно, я с десяток набил, хватит. Поговорить я хотел, показать тебе кое-что. Давай присядем.
Они расположились у подножия большого, поросшего мхом камня.
— Там, в пещере, я подобрал горсть вот этих монет.
Вангол протянул Степану на ладони три золотых монеты. Степан взял их, попробовал одну на зуб.
— Так это царские червонцы! Вот эта — десятка николаевская, эта монета — семь с полтиной. Эта — пять рублей, настоящие золотые, царской чеканки. Я их хорошо помню, атаман казну мне часто доверял считать.
Увидев вопросительный взгляд Вангола, добавил:
— Я же от роду казак, ну и, как все, службу нес, это в Гражданскую все смешалось… Да, настоящие, золотые…
Степан изумленно смотрел на матово блестевшие монеты.
— Откель здесь золото? В глухомани этой? Сюда ж ни дорог, ни путей?
— Не знаю. Я в пещере той раньше только раз был, Такдыган за патронами посылал, там их большой запас.
Сразу при входе в ящиках. А эти монеты я в глубине пещеры нашел, поскользнулся на них, ну, горсть и прихватил с собой. В темноте не понял, да и не до того было. Потом, сам знаешь, еле вышел из той пещеры.
— Вот, значит, что сюда Остапа привело, золото… А мы ему помешали. Ну и что теперь делать будем, Вангол?
— Выходить из тайги будем, война идет, наше место там.
— Да это я понимаю, а золото?
— А что золото, до нас лежало, пусть и дальше лежит. Тем паче до него добраться не всякий сможет.
— Это почему? Найдет кто пещеру ту — и все дела.
— Не пускает в себя пещера, не знаю, как это объяснить, но Такдыган меня упреждал, чтоб дальше в пещеру не входил. Духи ее стерегут. Тому, Степан, можно верить, на себе этот ужас, силу неодолимую, испытал. Да и видел, много там лежит останков человечьих. Войти вошли, да выйти уж не смогли…
— То-то ты нас в ту пещеру не пустил, — ухмыльнулся Степан.
— Нужды в том не было, ну и поэтому тоже, — согласился Вангол.
— Ты про это золото, как я понимаю, ученому нашему не сказал.
— Не сказал. Нельзя ему про это знать. У него и так мысли про казну адмирала Колчака, пропавшую, в голове бродят. Часы золотые он у Такдыгана видел, те, что я в пещере тогда еще нашел. На них надпись дарственная от адмирала. Вот он и связал все в одну цепочку. Умный дядька. Профессор, что тут скажешь.
Вангол улыбнулся.
— Человек он не алчный, но жаждущий открытий, а это может для него плохо кончиться, потому об этом только мы вдвоем теперь знаем.
— Так наверняка это и есть колчаковское золото… это же огромные деньги, Вангол!
Вангол внимательно поглядел в глаза Макушеву.
— Ну и что? Зачем нам оно?
Макушев выдержал пристальный взгляд Вангола и задумался. Он подбрасывал в воздух монеты, ловил их и снова подбрасывал. «Да. При старой-то власти такие деньги он бы знал, как применить. А теперь действительно куда они? Забрать здесь, унести да снова в землю закопать? И что с того? Да война еще…»
— Прав ты, Вангол, ни к чему нам это сейчас. Держи монеты, может, для чего и сгодятся, когда выйдем к людям. И чего ты мне про это рассказал?
— Война, Степан. Что с нами будет — неизвестно, а золото, в конце концов, не может же навеки в пещере оставаться. Когда-то оно и людям послужить должно. Хорошим людям, для хорошего дела. Как считаешь?
— Верно говоришь.
— Вот потому тебе и рассказал, чтоб со мной эта тайна не сгинула.
— Так тебе же сказано было, что жить будешь долго, — улыбнулся Макушев.
— Время, Степан, — субстанция загадочная. Для кого-то миг — вечность, для кого и сто лет — мгновение.
Степан, выслушав это, только рукой махнул.
— Что ж, идем, смеркается. Рябчиков щипать потемну не хочется.
— Идем.
Семен Моисеевич в эти дни вынужденного безделья плохо спал, нервничал, — в общем, был крайне недоволен собой. Он понимал: обстоятельства сложились так, что он остановился в шаге от неразгаданной тайны. Он был уверен, что старый охотник унес с собой информацию, проливавшую свет, открывавшую путь к важнейшему открытию. Вангол, которого он безмерно уважал, к его стремлению разгадать загадку колчаковского золота отнесся подозрительно спокойно и даже холодно. Семен Моисеевич чувствовал, что он знает о кладе, но, наткнувшись на его отношение, понял, что попытки выяснить что-либо обречены на провал. Вангол не хочет раскрыть эту тайну, а значит, полагаться Семен Моисеевич может только на самого себя.
— Нина, мы не можем вот так бросить все и уйти отсюда, не попытавшись найти колчаковское золото, — наконец не выдержал Пучинский.
— Семен, у тебя только догадки, которые ничем практически не подтверждены, — досадливо сморщилась жена. — Кроме того, сейчас не та ситуация, война. Продлить сроки экспедиции, как-либо аргументировав это, мы не можем. Тем более находясь здесь. Сам понимаешь, что будет, если мы не вернемся к сроку. Мы и так уже опаздываем…
— Вот именно, Ниночка, война. Где я окажусь после возвращения — в тюрьме, как дезертир, или на фронте, в качестве солдата годного, но необученного? А стране сейчас, как никогда, нужно золото, а если мы, вернувшись, доложим об этом открытии, тогда, уверяю, нам уже не будет грозить наказание за задержку, да и кому придет в голову отправить на убой человека, принесшего стране такой подарок. Как ты думаешь? Пойми, я не трус, я готов уйти на фронт, только есть ли в этом хоть капля целесообразности?
— Ты прав, Семен, в одном: золото стране сейчас необходимо и открытие тайны золотого запаса Колчака, думаю, было бы оценено, но уповать на целесообразность по меньшей мере глупо. Ты же знаешь лозунг «Достижение цели — любой ценой». Насколько это оправданно, покажет история.
Мыскова, помолчав, продолжила:
— Пойми, дорогой, все наши предположения — только предположения. А если здесь этого золота нет, если его вообще нет? Что тогда? Молчишь? Так я отвечу: тогда точно тюрьма нам обоим.
— Хорошо, я считаю, нужно еще раз поговорить об этом с Ванголом. Полагаю, он все знает.
— Если бы он хотел, сам бы тебе открылся. Семен, он не хочет этого.
— Не хочет, потому что не понимает важности момента.
— Ты думаешь, сможешь его убедить?
— Не знаю, но попытаться необходимо.
— Хорошо, попробуй.
— Еще, Нина, я несколько раз спрашивал Ошану об Игоре. Она смеется и говорит, что с ним все в порядке. Он стал ороченом и теперь с молодой женой кочует где-то.
— Ну и что?
— Хотелось бы его все же увидеть.
— Вангол сказал, что Игорь ничего не помнит и теперь живет новой жизнью. Для чего ему нас видеть?
— Ничего не помнит… как он вообще выжил после такого ранения?
— Семен? Михаил Илларионович Кутузов дважды имел пулевые ранения в голову, и это не помешало ему разбить Наполеона.
— Да, конечно, иной умирает от занозы в пальце…
— Вот и наши добытчики…
В чум, откинув полог проема, вошли Вангол и Макушев.
— На ужин — дичь! — с пафосом провозгласил профессор.
— Да как будто здесь бывает что-то иное, — подал с иронией голос больной.
— О, в вас просыпается чувство юмора, хороший признак! Так, кто со мной потрошить птицу?
Вангол, передав рябчиков Семену Моисеевичу, присел на топчан к Владимиру.
— Ну как ты?
— Хорошо, Вангол.
— А ну встань.
Владимир сел, осторожно спустил ноги на пол, застеленный оленьком. Медленно встал и сделал несколько шагов.
— Ну как?
— Щекотно и уже не так больно, — честно ответил Владимир.
— Хорошо. Завтра выходим, так что готовьтесь, друзья, в путь.
Семен Моисеевич посмотрел на Нину. Та улыбнулась и развела руками.
— Поговорить мы еще успеем, дорога дальняя. Семен Моисеевич, поверьте, я вас понимаю, но времени сейчас на поиски у нас нет, — сказал Вангол, глядя прямо в глаза профессору.
Семен Моисеевич растерянно молчал, переводя взгляд с Вангола на всех присутствующих.
— Да, надо выходить из тайги, день-два, и ударят заморозки, — поддержал Вангола Степан.
— Что ж, будем собираться в дорогу. Семен, однако это не освобождает тебя от чистки рябчиков, — улыбнулась Мыскова.
— Оставьте, я быстро управлюсь. — Ошана забрала из рук профессора птицу.
— Я конями займусь, — сказал Макушев, выходя из чума.
— Я тоже, — подхватился следом Арефьев.
Утром, тепло попрощавшись с Ошаной, они покинули ее стан и углубились в тайгу. Таежные тропы, в которых безошибочно разбирался Вангол, через неделю вывели их к северной оконечности Байкала. Здесь, на скалистом берегу, они расстались. Семен Моисеевич, Нина и Владимир пошли на Иркутск. Вангол, Макушев и Арефьев, огибая великое «море» с востока, — на Улан-Удэ. Только в начале октября они вышли к небольшой станции. На запад шли и шли воинские эшелоны…

«Пуля дура, штык молодец!» — в суворовские времена эта поговорка, может, и была верна, да только не сейчас. Пуля уже не та, больше тысячи метров в секунду летит и на таком же расстоянии разит наповал. Суворову бы такие винтовки, наверняка по-другому сказал, что-нибудь вроде: «Умная пуля штык бережет… или жизнь бережет». А штык он, конечно, молодец, только им владеть суворовские солдаты по многу лет обучались, а тут… в чучело соломенное кольнуть разу не успели — и в атаку. В Гражданскую что творилось, но такого не было, чтоб вот так, сдуру, под пулеметы, рота за ротой… Нешто народ не жалко отцам-командирам. Вон они в блиндаже матерятся по телефону, а толку… Два дня в окопах, а от батальона меньше ста человек осталось, и у тех желания в атаку ходить уже нет никакого. В глазах один страх да обреченность. Зазря замполит орал перед атакой про штыки, зазря сковырнулся, прошитый пулеметной очередью, прямо на бруствере, шага не успел сделать. Атака захлебнулась кровью и озлоблением. На кой… нам эта высотка, когда справа да и слева уже тихо, канонада за спину ушла, ясно дураку даже, отходить надо… немцы орали из своих окопов: «Русские, идите к нам кушат ваша тушенка!»
Волохов докурил самокрутку и встал в траншее — ноги затекли. Ночь была звездная и тихая. Немцы не стреляли. Изредка пускали осветительные ракеты, которые гасили звездное небо. Иван нашарил в подсумке с десяток патронов. Выложил их на тряпицу, протер каждый и убрал назад. Полторы обоймы да обойма в винтовке — все, что осталось. Немцы не дураки, поняли небось, что мы выдохлись. Завтра, если пойдут, воевать с ними нечем будет, остались только штыки и злость. Злость и обида за то, что как малых детей, играючи, немец лупит. Напролом не идет, сунулся, получил по зубам и не рыпается. Зарылся в землю и долбит минами с перерывом на обед, а мы в атаку на пулеметы, под эти мины… Эх, глупо, помирать не хочется, да, видно, придется, вон они, ребятишки, лежат, землей от взрывов едва присыпанные… раненые с нейтралки дотемна кричали, теперь умолкли. Кто за ними под пули полезет? Пробовали двое, там и остались. Немец все пристрелял, каждый кустик, каждую ложбинку, сволочь.
По цепочке передали: Волохова к командиру.
«На кой я им понадобился?» — подумалось Ивану.
Бросив винтовку за плечо, он, чуть горбясь, пошел по траншее к наблюдательному пункту. В траншее все дремали, кто как, привалившись к земляной стенке, сидя, стоя, держась за винтовки, уронив голову с посеревшим лицом и бескровными губами. Грязные бинты, волглые рваные шинели, заскорузлые от сырости и грязи руки и совершенно безразличные, тупые от усталости лица. Комбата капитана Серебрякова убило на второй день, еще не успели толком окопаться, — бомбежка — и его порвало в клочья; комиссар лег в землю сегодня. Из ротных за эти дни уцелел один, самый молодой, лейтенант Афанасьев, он и ждал Волохова в блиндаже.
— По вашему приказанию…
— Устраивайтесь, рядовой Волохов, разговор есть, — прервал его лейтенант.
Волохов, аккуратно загнув полы шинели, сел на корточки.
Лейтенант долго молчал. Подсвечивая себе керосиновой лампой, он пытался что-то рассмотреть на карте. Водил по ней пальцем, что-то беззвучно шептал, хмурился и всей пятерней ерошил короткие волосы. Волохов прикинул: совсем пацан, лет двадцать, ну, двадцать два от силы. Белобрысый, выше среднего роста, нескладный, с очень выразительными серыми глазами, они, в отличие от всего остального, были далеко не детскими.
— Как там у вас?
— Тихо.
— Я не про то, как настроение?
— Да какое может быть настроение, когда брюхо пустое да морда набита?
— Думай, что говоришь, рядовой… — раздался голос из темного угла блиндажа.
— А я и говорю, что думаю… — не оборачиваясь, ответил Иван.
— Это тебя в лагерях огрызаться начальству обучили, встать, шкура, панику разводишь!
— Не ори, не спужаешь, — спокойно ответил Волохов, даже не шевельнувшись.
— Да я тебя!..
— Хватит, товарищ лейтенант, не до того сейчас, вы ранены, лежать должны, вам психовать вредно, — залепетал женский голос в том же углу.
Медсестра — узнал Волохов голос. Жива еще, бедная девка, ладно, мужики, зубы стиснул, сходил по нужде в траншее, лопатой выбросил, и все, а она, дуреха, каждый раз под пулями в лесочек ползает. Хоть бы кто сказал ей, да кто ж скажет… Ольга ее зовут, кажется… Красивая девка. Глаза у нее удивительные, необычные… Один синий, а другой зеленый, как такое бывает?..
— Рядовой Волохов, примете первый взвод третьей роты. Там двадцать два человека в строю, не считая легкораненых. Командир взвода убит, командиры отделений тоже. Знаю, что вы воевали в Гражданскую, вижу, опытный боец, нужно взять эту высотку, выбить немца, выполнить приказ командования. Последний полученный приказ. Уже сутки связи с полком нет. Вероятно, мы в окружении, значит, теперь что вперед, что назад — все одно немец. Назад приказа не было, значит, вперед.
— Товарищ лейтенант, сколь людей уже положили, нельзя вот так в лоб вперед, нельзя…
— Вот и я говорю, надо придумать что-то, но выбить немца необходимо. Они думают: все, мы выдохлись…
— Правильно думают.
— Правильно-то правильно, только мы не выдохлись, а просто… устали.
— Боеприпасов осталось на десять минут боя.
— Знаю.
— Двое суток не жравши…
— Знаю.
— Раненые…
— Все знаю, рядовой Волохов, но немца с высотки выбить надо!
— И что дальше?
— Выполним приказ. Выбьем немца и…
— И погибнем…
— Если этого требует Родина — погибнем! — заорал из угла раненый особист. — И если ты с этим не согласный, я прям счас тебя, шкура, расстреляю!
— Тихо, тихо, рана откроется, Алексей Алексеевич! — запричитала медсестра, удерживая порывавшегося встать раненого старшего лейтенанта.
— А кто немца бить будет, если вот так, сдуру, людей класть? А? — тихо проговорил Волохов. — С тебя, старлей, вояка — только перед строем расстреливать сопляков напуганных! Кто их учил воевать, кто? Кто супротив танка с винтарем выйдет, ты? Потому не ори и не дергайся, дай разобраться людям, как поступать. Ежели что, потом увидим, кто сволочь, а кто нет. Токо до того времени надо дожить и немца изничтожить. — Все это Волохов говорил тихо, вполголоса.
Ротный напрасно с опаской поглядывал в сторону особиста. Тот молчал. Из-за шторки медсестра махнула рукой:
— Сознание потерял.
— Так вот, Волохов, — облегченно вздохнув, тихо заговорил лейтенант. — Связи нет, что вокруг творится, мы не знаем. Посылал разведку в тыл, за лесом напоролись на немца, еле ушли. Там, где батарея стояла, никого нет, видно, что ушли еще вчера, а может, раньше. Почему нас никто не предупредил об отходе, не ясно, но поскольку приказа такого мы не получили, сам понимаешь…
— Понимаю, — вздохнул Волохов.
— Согласно уставу…
— Если бы на войне все шло согласно уставу, лейтенант… Выводить людей надо. Выводить, иначе без толку ляжем…
— Дак тогда трибунал… — Лейтенант кивнул в сторону раненого.
— Перед судом, если придется, ответишь, лейтенант, то не страшно. На тебе сейчас ответственность за жизни солдат, а ты об чем думаешь? Выведешь батальон, мы еще немцу дадим прикурить.
— Не знаю, правда, не знаю, что делать, подумать надо… — Лейтенант прямо и открыто посмотрел в глаза Волохову.
— Думать некогда, командир, немцы утром ударят, там танки подтянулись, слышно было. Уходить надо немедля, нет у нас чем их остановить, нет гранат, нет патронов, нет ничего, кроме злости. Сдохнуть, конечно, можно, только тогда кто их бить будет? Отойдем, пока нас плотно не окружили, выйдем к своим, вооружимся и будем драться. Я, старый солдат, другого пути не вижу.
— А с этим как? — шепотом спросил лейтенант.
— Этого выносить, как и всех раненых.
— Дак он же знает, что приказа нет.
— Ольга?
— Я здесь.
— У тебя морфий еще есть?
— Осталось совсем немного.
— Уколи старлея, сейчас выносить будем, пусть спит, легче ему будет.
Медсестра вопросительно посмотрела на лейтенанта. Тот молча кивнул и вышел из блиндажа. Волохов встал было за ним, но лейтенант остановил его:
— Ждите здесь.
— Передайте всем командирам подразделений — немедленно прибыть ко мне, — услышал Волохов команду ротного.
Минут через десять в блиндаж набилось с десяток хмурых и заспанных мужиков в шинелях и ватниках. Командирами их назвать было трудно, и не потому, что знаков различий в петлицах было не разобрать. Растерянные и испуганные лица были у этих людей. Они скрывали страх, но он был в их глазах, потухших в ожидании очередного приказа. Никто не сомневался в том, что снова услышит слова о воинском долге, о верности партии и товарищу Сталину, о необходимости остановить и опрокинуть врага… все это уже было на протяжении нескольких дней и ночей. После высадки из эшелона, перед маршем, под проливным дождем они слушали полкового комиссара. Потом после первой бомбежки, похоронив убитых, стоя перед могилой, слушали замполита батальона. Они готовы были драться и дрались. Они выстояли на этом рубеже, выстояли, приняв на себя первые атаки немцев, остановили их и трижды ходили в атаку. Трижды за два последних дня. Они прятали глаза и молча ждали приказа. И они его услышали.
— Все?
— Вроде все.
— А где Иваненко?
— Тяжело ранен, я за него, сержант Рашидов.
— Ясно, значит, все.
Лейтенант встал, почти упираясь головой в блиндажный накат, оправил на себе гимнастерку.
— Товарищи, мы двое суток без связи с командованием, разведка напоролась на немцев в тылу, имеется вероятность окружения. Поэтому приказываю: немедленно приготовиться к передислокации на новые позиции к железной дороге. Готовность ноль часов сорок минут. Отходить будем скрытно, с правого фланга вдоль болота к лесу. Соблюдать полную тишину. Всех раненых выносить за головной группой. Сержант Епифанов, поведешь первую роту с разведкой. Затем раненые, вторая и третья роты. Замыкающий первый взвод третьей роты — командиром назначаю рядового Волохова. Рашидов, выдели четверых бойцов покрепче, старлея понесут, головой за него отвечаешь. Я впереди, с разведкой. Выполняйте приказ. Разойтись.
— Есть! — нестройно, но с некоторым оживлением в голосе ответили командиры.
— Волохов, останьтесь, — скомандовал комбат, когда Волохов уже выходил. — Вы, я слышал, из Сибири?
— Из Забайкалья, а что?
— Да так, отец у меня в тех краях сгинул…
Волохов взглянул на лейтенанта.
— Погиб?
— Не знаю. Четыре года вестей нет… как забрали.
Волохов нахмурился. «Сын врага народа — командир Красной армии?» — мелькнуло в голове.
Лейтенант, как будто услышав его мысли, продолжил:
— Он ушел от нас с мамой за полгода до ареста. Сказал — так надо.
— Афанасьев?
— Нет, это я по матери… — Лейтенант смутился, краска залила его лицо. — Федоров Андрей Иванович, не встречали… там? — Лейтенант с нескрываемой надеждой посмотрел в глаза Волохову.
Волохов даже не пытался вспоминать кого-то, это было невозможно, лично этого человека он не знал, а остальные были общей безликой массой, без фамилий и имен.
— Нет, лейтенант, твоего отца я не встречал. Сибирь-то, она большая, и лагерей в ней немерено, и Федоровых в этих лагерях… На каждой перекличке два-три раза… отзываются. Но мне с твоим отцом встретиться не пришлось. Видно, правильный мужик он.
— Как это, правильный?
— Семью смог спасти, думаю, понимал все и вовремя принял решение. А на это ум нужен и мужество. Так что хороший человек у тебя отец. Жив, поди, мается по лагерям, там сотни тысяч… может, война чё поправит, ждать надо.
— Думаете, жив?
— Понимаешь, лейтенант, там не сладко, конечно, мрет народ, кто от чего, убивают, бывает, но это как на воле, а в целом живут люди и там, это ж не здесь — сплошная мясорубка…
— Это война… — начал было лейтенант, но тут же осекся под взглядом Волохова.
— Война, лейтенант, война, будь она неладна…
— Все, время, — посмотрев на часы, закончил разговор лейтенант.
У блиндажа уже толпились бойцы, пришедшие за раненым особистом.
— Рашидов, забирайте его.
— Есть, товарищ командир!
Рашидов кивнул здоровенному рядовому:
— Давай, Ерохин, осторожненько выноси его…
Рядовой Ерохин, крепкий мужик лет тридцати, протиснувшись в блиндаж, как ребенка, взял раненого на руки и вынес в траншею на носилки. Медсестра вышла следом.
— Смотри, Ерохин, береги раненого, головой отвечаешь!
— Донесем, товарищ лейтенант, не сумлювайтесь!
Волохов пошел к своему новому взводу. К взводу солдат, которые за несколько дней боев потеряли командиров и не только командиров. Иван понял это сразу, как только увидел лица солдат. Серые от страха или от злости, так ему увиделось, а может, ему только показалось в блеклом свете немецких осветительных ракет, которые раз за разом опускались на нейтралке.
— Так, мужики, моя фамилия Волохов, назначен командиром вашего взвода. Знакомиться будем утром, а сейчас разбирайте — каждому по две обоймы. — Волохов присел в траншее и, взяв на колени, раскрыл вещмешок. — Это ротный из НЗ для нас выделил. Будем прикрывать отход, если немец попрет. Подходи по одному.
Он сидел и выкладывал в протянутые руки подходивших бойцов патроны. Как пайку в бараке лагеря. Там он в глаза зэка не глядел, это не принято было, а здесь Волохов старался заглянуть в глаза каждого, как в душу. Каждому успел что-то сказать, приободрить, пошутить. Улыбнуться отечески. Почти всем он в отцы и годился.
По цепочке шепотом передали:
— Отходим.
Волохов тихо скомандовал:
— Мы замыкающие, медленно отходим по траншее на правый фланг, главное — не шуметь. Пущай немец дрыхнет. Все ясно, бойцы? Тогда пошли…
Рота отходила, и скоро взвод Волохова собрался на правом фланге, упиравшемся в заболоченную низину. Комары тучами висели над ними. Пропитанные потом и кровью шинели и гимнастерки как магнитом притягивали кровожадные полчища. Волохов отер ладонью лицо, раздавив напившееся комарье.
— Вроде тихо. Слухайте меня. Метров пятьдесят по-пластунски, вишь, опять засветили, дальше, цепочкой, бегом. Моховиков, я не ошибся?
— Ошибся, товарищ командир, я Махоньков.
— Извиняй, пойдешь первым, не спеши, доберешься до лесочка, заляжешь, и всех в цепь, вправо — влево, пока я не приду, лежать и ухо востро держать. Всем ясно?
— Ясно.
— Тогда пошли, пошли, ребята, я замыкающий.
Бойцы, один за другим переваливаясь из траншеи, исчезали в темноте. Волохов дождался последнего. Прислушался. С немецкой стороны было тихо, только пыхнула очередная ракета. Где-то очень далеко слышны были то ли раскаты грома, то ли отголоски канонады. Фронт так далеко, по мнению Волохова, откатиться не мог, верно, бомбят ближние тылы, решил он. На это они мастаки, каждый вечер, а то и днем гудят вражьи моторы высоко в небе. Тяжело идут, большими стаями, видно, далеко на восток, бомбежки не слыхать. Свободно ходят. Так же и возвращаются. Как у себя дома. Вот оно как…
Внезапно вспышка света и взрыв. Еще и еще, там, куда ушла рота, куда ушел его взвод, на опушке леса.
Крики людей и беспорядочная стрельба. Волохов выскочил из траншеи и побежал туда, к своим. Сзади, с высотки, сначала один, потом второй, заработали тяжелые пулеметы немцев. Волохов слышал, как с шипением, нескончаемыми веерами неслись пули над его головой. Пока Волохов бежал, все стихло, ни взрывов, ни стрельбы, замолчали и пулеметы немцев. Как ничего и не было. Остановился. Прислушался. Тишина. Пошел дальше. Вот уже и опушка леса.
— Эй, товарищ командир, сюда… — тихо окликнули его.
Волохов с облегчением вздохнул: «Слава богу!» — и пошел на голос.
— Что случилось? Где все?
— Здеся. Как приказывали, лежат. На мины напоролись! Я прошел, а они… в общем, трое метнулись в сторону и на мины напоролись. Сдуру кто-то стрелять начал, ну и немец проснулся. Вдарил из станкачей.
— Что значит — метнулись в сторону?
— То и значит, ползли за мной, а потом встали и побежали налегке в сторону.
— Как это?
— Да так, винтовки бросили и тикать. Я не успел ничё сообразить, как они рваться начали, тут стрельба и началась.
— Перекличку сделали? И что с теми?
— Двое легко ранены, осколками. А тех не смотрели, они там и остались.
— Черт с ними! Потом разберемся. Откель здесь мины?
— Не знаю, товарищ командир.
— Все, пошли дальше, поднимай людей. Направление — лесом на юго-восток, к железной дороге, там сбор. Идем след в след, не отставать, без шума, мужики, без шума. Рота прошла, и мы…
— Эй, Волохов. Вы где? — раздался приглушенный крик из леса.
— Здесь! — отозвался кто-то из бойцов.
— В лесу темнотень хоть глаз коли. — Вышедший, тяжело дыша, опустился на землю.
— А ты немца попроси, может, подсветит, — пошутил кто-то.
— Лейтенант послал, чё у вас тут за шум — узнать, — не отреагировав на шутку, спросил разведчик.
— На мины напоролись. Доложу сам. Поведешь нас.
— Есть. Токо передохну чуть.
— Хорошо, дыши, солдат… Так, пять минут на отдых и выступаем. Махоньков, пойдешь первым, за разведкой. — Волохов кивнул в сторону солдата. — Раненых — в голову колонны, я замыкающий.
Скоро двинулись. Шли быстро, слышался только хруст веток под сапогами да тихие матерки, когда веткой по лицу или оступится кто. Уже светало, когда услышали: впереди началась сильная стрельба.
— На немца напоролись! — прошелестело, и люди остановились.
Волохов рванулся вперед, догнал ведущих, тихо сказал:
— Взвод, к бою! За мной!
Его услышали, он спиной это чуял, шевельнулись люди, пошли. Там, впереди, не стихало, но среди общего грохота Волохов различал наших и немцев, он слышал, как редеет винтовочная стрельба, как замолчали наши пулеметы.
— Быстрее, братцы, быстрее! — торопил Волохов.
А куда быстрее? Выскочили из леса, солнце взошло, било прямо в глаза, а по полю немецкие цепи с бронемашинами навстречу. В полный рост, поливают с пояса из автоматов впереди себя, аж трава стелется. И пулеметы. Волохов видел, что там, за ними, у дорожной насыпи лежали наши, убитые, еще дальше, по дороге, немцы вели колонну пленных.
— Назад! — заорал он, останавливая своих. — К бою, ложись, из леса не высовываться!
Прошло несколько минут.
— Мужики! Не торопись, прицельно по первой цепи! — Волохов приложился к прикладу, прицелился, до немцев было метров триста. Их пули уже решетили по стволам подлеска. — Залпом, огонь!
Сухо хлестанули винтовки. С десяток автоматчиков вывалились из цепи.
— Перезаряжай, цельсь, огонь!
Еще залп — и немецкая цепь, как будто наткнувшись внезапно на преграду, остановилась и залегла. Пулеметы с бронемашин ударили по лесу, но били они вслепую.
— Все, мужики, быстро отходим, не стрелять, отходим в лес! Не отставать, все за мной!
Минут через двадцать стрельба утихла, было понятно, что их никто не преследует.
— Привал! — Волохов остановился.
Все собрались вокруг него. Устало расселись. Молчали.
— Не успели… — обронил кто-то с досадой.
— Ага. На тот свет… — вторил ему сосед.
— Да, братцы, ежели бы не задержались, ужо лежали бы на том поле…
— Вляпались, как кур во щи…
— Ужо да кабы… отставить разговоры. Нукось, сколько нас?
— Двадцать один.
— Хорошо. Значит, так, пока не выйдем к своим, воевать будем ночью. Вы трое — в боевое охранение, смена через четыре часа, остальные — спать. Всем надо выспаться, хорошо выспаться и отдохнуть, окопное сидение для нас кончилось. Теперь ходить будем. Много ходить. Бить немца будем по-партизански, как в Гражданскую, он по ночам воевать не умеет. Лесами да болотами он не ходит, а мы пройдем где хошь. Так что отдыхайте, солдаты, отдыхайте. Махоньков, назначаю тебя своим заместителем, распредели людей и тоже спать.
— Есть, товарищ командир! — ответил Махоньков, румянец от волнения вспыхнул на его щеках.
Этот не подведет, почему-то подумалось Ивану. Бессонная ночь валила всех с ног. Вскоре солдаты спали, впервые за несколько суток спали спокойно. Над ними не свистели пули, им не сыпался песок на лица с брустверов траншей, сотрясаемых взрывами «дежурных» мин. Они спали не скорчившись в сыром траншейном ходу, а на мягкой, теплой, напитанной запахами жизни лесной земле.
Если что-то и мешало их сну, так это комары. Они, тонко звеня в воздухе, кружили и кружили над беззащитными сонными людьми. Садились на обветренные грязные лица, долго выбирали место, куда всадить жало, вздувались от крови и, тяжело взлетая, медленно уплывали. Их сменяли сотни других, голодных и беспощадных.
Волохов не спал, он смотрел на спавших бойцов и думал. Только минувшей ночью он с горечью говорил лейтенанту об ответственности за жизнь людей, а теперь эта ответственность легла на его плечи, и этот груз не давал Волохову права на ошибку.
Как же они нарвались, почему разведка немца не заметила? Скорее всего, поздно заметила. На открытом поле под пулеметы… жаль людей, жаль лейтенанта, хороший парень… теперь надо по-другому, как в Гражданскую… разведка, бросок, удар и отход. Жаль, не конники, пехота, но все одно, если по уму — воевать можно. Земля-то наша, укроет…
— Поспите, товарищ командир, я подежурю, — тронул его за плечо Махоньков.
— Хорошо, дреману чуток. Что там?
— Немец по дороге, колонна за колонной. Танки, пехота, мотоциклетки, много их, прет и прет… на восток. — Махоньков остановился на полуфразе и, понизив голос, почти шепотом, продолжил: — А на запад наших гонят, пленных, тоже колонна за колонной! Чё творится-то?
— Тяжко, Махоньков, тяжко.
— Что — тяжко, товарищ командир?
— Тяжко в этой войне немца бить придется… а придется, куды денешься. Ничё, справимся, одолеем, не боись, солдат.
— Так я и не боюсь…
— Вот и хорошо. Так я посплю чутка?..
— Ага, товарищ командир, я подежурю…
Волохов уснул. Как ни терзали его думы, а усталость взяла свое, и он провалился в темную бездну сна и там, в этой бездне, увидел такое, отчего тут же проснулся. Как ему показалось, тут же, сразу. Сон был таким отчетливо реальным, что Иван несколько минут просто приходил в себя, успокаивая бухающее в груди сердце. Медсестра, да, она явилась к нему во сне. Голая, вся в крови… криком кричала, будто ее резали. Руки к нему тянула, а с них мясо кусками отваливалось! «Господи, сохрани ее душу!» — тряхнул головой Волохов, отбрасывая остатки видений. Открыл глаза. На самом деле он проспал часа четыре. Солнце уже стояло в зените. Припекало, прорываясь сквозь листву, играло зайчиками на заостренном конце вороненого штыка винтовки. Волохов осмотрелся, вокруг спали его бойцы.
— Товарищ командир, тут пополнение у нас. Трое из второй роты и минометчик, правда, раненый. Но миномет цел, и семь мин имеется, так что у нас теперь артиллерия своя.
— Где они?
— А я всех спать уложил, вы же приказали всем отдыхать.
— Хорошо, пусть спят, а минометчика покажь, может, не спит, поговорить с ним надо.
— Прокопьев моя фамилия, рядовой Прокопьев, подносчик расчета минометного отделения. Кулаков, лейтенант, командир отделения, там раненый…
— Умер он, твой командир, похоронили мы его.
— Как умер?! Я ж его вынес, сначала его, а потом миномет.
— Умер он, говорю тебе, истек кровью. Нашли мы их, лейтенант уж готов был, рука у него оторвана была, так, на коже болталась. Похоронили там же. Вот планшет его, там карта есть. А карта нам сейчас очень… Скажи, как тебя по имени-то.
— Иван. Мужики, вы меня не бросите?
— Меня тоже Иван, тезка, значит. Так вот, тезка, не бросим, кто ж гадов из миномета бить будет? Вот раны подживут — и воюй. Эй, Махоньков! Носилки надо делать, поднимай народ, уходить надо, немец может лес прочесать. Я пока с картой покумекаю.
— Есть, товарищ командир.
— Скажи мне, тезка, как здесь оказался?
— Прошлой ночью батальон получил приказ на отход, ну и пошли, а у реки, у моста, уже фашисты. С ходу пошли в атаку, а там пулеметы, танкетки… Залегли, окопались, как могли, а чуть рассвело — немец ударил. Танками давил, гад, ну, кто куда, я командира раненого дотащил до леса, а сам за минометом вернулся, тут меня и зацепило, но ничё, дотащил. Я смогу сам идти, товарищ командир.
— Сможешь, пойдешь, лежи пока.
— Товарищ командир, немцы! — взволнованно прошептал Махоньков, прямо в ухо Волохову.
— Где?
— От дороги разворачиваются до двухсот автоматчиков. Феклин с поста прибежал упредить.
— Пойдем глянем, чё они замышляют.
— Есть! — козырнул Махоньков и, ободряюще подмигнув раненому минометчику, пошел следом за Волоховым.
Дорога была забита колоннами наших пленных, на обочине стояло несколько грузовиков. Из них выдавали лопаты группе наших солдат; автоматчики, встав по периметру, наблюдали. Волохов видел, как солдаты начали копать рядом с дорогой яму, других заставили таскать трупы убитых с поля, где ночью полегла их рота. Гортанные крики немецких солдат долетали до опушки.
— Эх, вдарить бы! Сколь наших-то, а охраны почти нет, только эти…
— Вдарим, Махоньков, не раз вдарим, токо не сейчас, пущай хоронят. Пошли. Феклин! Наблюдай пока, смены тебе не будет, через полчаса уходим, догоняй.
— Есть.
«Значит, приказ на отход был, только до нас не дошел». Волохов открыл липкий от крови планшет убитого лейтенанта, там была километровка. В ней аккуратно, толковый парень был, отметил Волохов, отмечены позиции батальона и, главное, направление и новое место дислокации — западная окраина селения Карловка. Но они туда не дошли, мост у немцев, кто там сейчас, одному Богу известно, не хотелось идти вслепую.
— Товарищ командир, тут вот боец Седых, говорит, с этих мест.
— Откель будешь?
— С Рудни, тут недалече, верст тридцать.
— Совсем рядом… А здесь бывал? Деревню такую, Карловка, знаешь?
— Не, такой не знаю, тут рядом деревня Карповка есть.
— Тю ты, а я ее Карловкой прочитал. Так что? Бывал здесь?
— Бывал не раз. Сестра здесь живет. Я с мужем ее, Федором, рыбалил на речке, так что места эти знаю, товарищ командир.
— Покажи на карте.
— Ну вот Карповка, вот речка, дорога на Рудню, я здесь и пехом хаживал.
— Хорошо, незаметно пройти надо, проскользнуть по этим перелескам. Дальше-то леса?
— Дальше-то леса, леса да сплошные болота, гиблые места, глухие. Мы там прошлый год ягоду брали. До них верст двенадцать — пятнадцать.
Седых поскреб рукой щетину на подбородке.
— Пройдем, там овраги, по ним пройдем, и через речку брод есть, только подход к нему открытый, днем, если немцы там, на мосту, — заметят, а ночью пройдем. В Карповку надо бы зайти, подхарчиться у сестры, она у меня запасливая, ежели, конечно, все там ладно…
— Хорошо, Седых, выводи к броду, посмотрим…
Лучше бы и не смотрели, думал потом Волохов. Небольшая речка, с болотистыми берегами, изгибаясь меж выступами чахлого леса, была забита вздувшимися телами людей. Военных и гражданских, взрослых и детей, мужчин и женщин. У брода, куда они вышли, сплошной вал тел запрудил реку, и она встала, разлившись и подступив к самому лесу. Тяжелый смрад, казалось, сгустил воздух, вязким туманом он стелился над водой, не давал дышать. Тучи черных мух гудели над телами. Вода была мутной, какой-то масляно-мертвой, и входить в нее было просто страшно.
— Мать твою, что делается! — схватившись за голову, выругался кто-то из бойцов.
Волохов огляделся. Мост, остов которого виднелся в сотне метров вверх по течению, был разрушен.
— Махоньков, Седых, сходите к мосту, разведайте, что там. Можно по нему перейти аль нет? Если немцы — тихо вертайтесь. Мы здеся как на ладони.
Мелкий перелесок, подходивший к берегу, насквозь просматривался, потому все лежали уткнувшись в сырой мох. Дышали через него, все не так тошно было. Очень хотелось пить, но никто не решился взять воды из этой речки.
— Нет никого у моста, но и прохода нет, пролет взорван. Мы тут посмотрели — из досок да бревен плот можно связать, вона их сколь с моста притащило, чуть выше течением залом стоит.
Дотемна переправились, никто не помешал.
Вроде как и войны нет, с десяток километров от дороги — и нет никого, ни наших, ни фашистов. «Видно, торопится немец, торопится, на Смоленск прет… эдак и до Москвы уже недалече…» — думал Волохов, шагая вслед за Седых.
— Седых, сколь до Смоленска отсюда?
— Верст сто с гаком.
— Вот туда нам надо выходить.
Седых понимающе кивнул:
— Выйдем.
Он уверенно вел отряд перелесками, оврагами. К утру были рядом с деревней.
Деревня спала, на одном краю лениво брехали собаки. Орали петухи, передавая утреннюю эстафету.
— Нету здесь немцев, товарищ командир, — обрадованно прошептал Махоньков.
— Проверить надо, сходи, Седых.
Залегли у лесной околицы, Седых пошел. Не успел Волохов скрутить самокрутку, как Седых вернулся.
— Немцы, в каждом дворе немцы! Мотоциклетки, бронемашины… Хорошо, я издали заметил. Главное, что деревня вообще целая, будто и нет войны. Вон петухи орут…
— Дак хорошо, что целая. Вот, бляха-муха, и подхарчились. Уходим, братцы, не наш черед, видно… не наш… Уходим, пока тихо.
Уже в лесу, куда овражками вывел людей Седых, повезло. Наткнулись на застрявшую в раскисшей низине полуторку. В кузове несколько цинков с патронами и рассыпавшаяся по кузову картошка. Собрали почти мешок. Все поделили поровну: и патроны, и картошку. Весь день с небольшими привалами шли, то продираясь через густые ельники, то с трудом выдирая ноги из болотной грязи. В небе на большой высоте гудели моторами немецкие самолеты. Шли тяжело, поэшелонно, и некому было нарушить их строгий порядок. Волохов вспомнил, как их бомбили на станции под Витебском, как пикировали с воем и визгом, разрезая воздух, бомбардировщики, как лупили они из пулеметов, вспарывая землю и тела людей. Его тогда зацепило, раскаленный осколок, разорвав гимнастерку, сорвал кожу с плеча. Хорошо хоть, не пуля крупнокалиберная, что, легко прошивая вагонные доски, убивала людей. Не было где укрыться от летящей смерти, страшно было, от своей беспомощности страшно. От чужой боли, от ужаса в глазах и безголосого крика людского… Сейчас Волохову страшно было оттого, что не знал он, как вести доверенных ему комбатом, а главное, доверившихся ему людей. Дурной смерти не хотелось, бестолковой, ни себе, ни людям. Боевого опыта с Гражданской у него было не занимать. Но земля эта не была приспособлена к войне.
К землеробству — может быть, но не к войне. Не знал он этих мест, очень они людные, деревня на деревне. Где схорониться? Дороги кругом, а это ж разве лес? Три сосны да осинник, и ровно кругом, хорошо хоть, болотина. Да по ней тоже много не напрыгаешься, за день километров десять прошли — и язык на плечо.
— Слышь, Седых, надо место посуше для ночлега.
— Да не знаю я толком тута, зашли далеко.
— Тогда здесь на ночь и станем, устали люди. Костры надо запалить, обсушиться да кипяточком согреться. Располагаемся, мужики. Ночевка.
Вскоре к месту их привала не мог подлететь ни один комар. Умело расположенные костры накрыли дымом сырую лощину, выдавив из нее летучую нечисть; затрепетали на легком ветру портянки, снятые с натруженных ног.
— Товарищ командир, с той стороны пост ставить не будем.
— Это почему? — поднял взгляд Вол охов.
— Там мертвая зона, энтого аромата ничто живое не выдержит, — под общий хохот ответил Махоньков.
Волохов улыбнулся, наверное, впервые за последние несколько дней.

Подводная лодка без опознавательных знаков на рубке, оставив на поверхности буруны от рвущегося из цистерн легкого корпуса воздуха, медленно погрузилась в студеные воды. Темная вода с ледяным крошевом сомкнулась и успокоилась, как будто и не было ничего на ее поверхности. Темнота полярной ночи поглотила десант, и только луна в оранжевом ореоле и нестерпимо ярко блистающие звезды, которые зажглись, лишь только погасли прожекторы подлодки, рассеивали этот мрак…
— Потрясающе! Просто потрясающе, какое глубокое небо! О боже, бесконечное… Просто нереально! Мы на Земле или это другая планета?
— Вероятно, по этой земле еще не ступала нога человека!
— Не знаю, не знаю, но немецкий ботинок наверняка впервые оставил на этой земле свой отпечаток.
— Это не земля, это вечная мерзлота, это то, чего не касается время.
— Вы романтик, Гюнтер.
— Я ученый.
— Вы ученый-романтик. — Высокий, одетый в меховую куртку и ушанку немец улыбнулся. — А я не романтик, я практик и, как практик, скажу, что сейчас уже минус девятнадцать градусов, и это плохо, поскольку по ночам холод усиливается.
— Господин Вернер, наши палатки и спальники испытаны на минус тридцать, так что все в порядке, вперед, господа.
Глухо заурчали моторы, и, повинуясь команде командира группы, снегоходы медленно тронулись, пробивая путь в заснеженной тундре. Пока снег был неглубок и достаточно плотен, ехали быстро, за трое суток преодолели почти триста километров, но чем дальше они углублялись в материк, тем сложнее становилась местность.
— Здесь нет земли, здесь сплошные озера и реки, разделенные небольшими перешейками суши. Все это сейчас в замерзшем виде скрыто под снегом, через месяц-полтора начнет таять, и тогда здесь не то что ехать, пройти будет невозможно.
— Неужели здесь ничего не растет?
— Лишайники и кустарник, но зимой его срезает по уровню снега ветром как бритвой.
— Гюнтер, вы что, бывали в этих краях?
— Нет, Ганс, я просто много читал об этой древней земле. Еще в середине прошлого века здесь побывал известный путешественник и исследователь Сибири Ричард Маак.
— Англичанин — в этой глуши в прошлом веке? Не может быть, Гюнтер.
— Нет, он не англичанин, он русский. Его записки и отчеты свидетельствуют о существовании в этих местах огромных металлических сфер, излучающих энергию невиданной силы.
— Гюнтер, в прошлом веке — это когда?
— В шестидесятых годах.
— Это невероятно.
— Невероятно, но факт, Ганс. Причем эти сферы из неизвестного и очень прочного металла, несколько русских экспедиций в разные годы пытались взять образцы, но не смогли ни кусочка ни отколоть, ни отрезать. Не зря же мы тащим с собой столько оборудования? Надеюсь, нам удастся решить эту задачу.
Они лежали в пуховых спальниках в палатке и тихо беседовали между собой, два немца, два интеллигента, два хорошо образованных человека — один из них ученый, физик Гюнтер Миттель, другой — офицер СС Ганс Вернер. За восемнадцать дней пути они сблизились, стали друзьями. Они уже были примерно в ста километрах от притока реки Вилюй, Алгый-Тимирнить. От местности Елюю-Черкечех, что в переводе с тунгусского означало Долина смерти, их отделяло чуть более ста двадцати километров. Они несколько ошиблись в расчетах по времени, потеряли рацию и один снегоход, но в целом успешно приближались к цели. Четверо их коллег в соседней палатке спали, это были технари, обеспечивавшие движение снегоходов, работу аппаратуры и механизмов экспедиции. Через два дня неимоверно трудного пути — местность была истерзана древними катаклизмами — пришлось оставить и второй снегоход: сломалась последняя из запасных лыж. Навалы крупных камней, небольшие, но отвесные обрывы речных и озерных берегов, крутые холмы — все это было труднопроходимо для техники. Сменилась и погода: слепящее солнце затянуло белым маревом, поднялся ветер, который уже несколько дней не стихал. Движение стало медленным, шли пешком, проваливаясь в снегу; единственный оставшийся снегоход вез оборудование и еду, потерять его было нельзя. Карты, по которым ориентировался Гюнтер, лишь отдаленно соответствовали действительности, но в конечном итоге экспедиция вышла к притоку Вилюя. После полудня люди увидели крутой берег реки с парящей на морозе большой, в два роста человека, дырой. Она была отчетливо видна зияющей чернотой в сплошной снежной белизне берега.
— Стоп, мы на месте! — воскликнул Гюнтер и почти побежал к входу.
Все, остановившись, смотрели, как Миттель, скользя, карабкался по берегу, стараясь подобраться к краю этого неестественно ровного проема в земле. Наконец он встал в проеме, повернулся к ним и поднял руки.
— Невероятно, мы нашли! Мы сразу нашли, это просто фантастический успех, Вернер! — кричал Миттель, приплясывая от возбуждения.
Вернер, улыбаясь обветренными, потрескавшимися до крови губами, махал ему рукой.
Действительно, фантастическое везение! — думал он.
Через некоторое время рядом с проемом на берегу был разбит лагерь. Установив палатки и обогревшись, устроили праздничный ужин. Исследование проема решили начинать на следующий день, нужно было отдохнуть с дороги, подготовить необходимую аппаратуру.
К утру запуржило; и весь день непрерывно валил снег, разгоняемый необычно сильными порывами ветра, — пришлось дополнительно крепить грозившие сорваться со снежного покрова и улететь палатки. Выйти на воздух без веревок было опасно, просто сносило с ног. К ночи наконец снежная буря стихла; угольно-черное, бездонное небо вызвездило весь свой мерцающий арсенал, и колючий мороз напомнил немцам, что они на Русском Севере. Гюнтер и Ганс выползли из полузасыпанной снегом палатки и, лежа на снегу, любовались звездной панорамой.
— Такого неба я еще не видел, — тихо проговорил Гюнтер.
— Вы правы, оно пугающе красиво, — прошептал Ганс.
— Вы продолжаете считать, что человек — царь природы? — пытаясь в темноте разглядеть выражение лица собеседника, спросил Гюнтер.
— Смотрите, что это? — прошептал Ганс, глядя в сторону.
Гюнтер повернулся и застыл от неожиданности. На небольшом расстоянии от них, не более километра, в полной тишине от земли оторвался и уходил в высоту светящийся шар. Он был небольшого диаметра, но достаточно хорошо просматривался; на его светящейся голубым светом поверхности как бы растекались огненные кляксы, небольшими протуберанцами отделяясь и расходясь в разные стороны. Он поднимался довольно медленно, на несколько секунд как бы повисая в пространстве. И вдруг резко, с невероятной скоростью ушел вертикально вверх, превратившись в неотличимую от звезд точку. Гюнтер и Ганс посмотрели друг на друга.
— Это не почудилось нам?
— Нет, это реальность, Ганс! Об этом тоже написано, есть записи рассказов очевидцев, но нет ни одной фиксации, ни одного фотоснимка или киносъемки.
Нам повезло, что довелось увидеть… Необходимо установить аппаратуру и дежурить, возможно, удастся запечатлеть это явление, это архиважно. В любом случае, Ганс, увиденное еще раз свидетельствует о правильности моей теории, мы близки к величайшим открытиям!
— Да поможет нам Бог! — заразившись патетикой ученого, воскликнул Ганс; и оба счастливо рассмеялись.
Как ни хотелось уходить, но мороз пробивал меховые комбинезоны; не увидев больше ничего интересного, они вернулись в палатку и крепко уснули с огромными надеждами на завтрашний день.
И вот этот день наступил. Завтрак, быстро приготовленный из спецпайков, не отнял много времени. Все слаженно и весело спешили; и уже в полдень, когда аппаратура была готова, группа выдвинулась к проему в берегу реки. Буран закончился, вход слегка присыпал, но отверстие было свободно сразу после двух-трех метров наметенного снега.
Земля под ногами, если можно было назвать землей плотную массу песчано-глиняной смеси с впрессованными в нее валунами, была чем-то вроде монолита. Поверхность ее была почти гладкой и сухой. Несколько метров вперед — и в свете фонарей они увидели идеально круглую поверхность тоннеля. Морозный воздух не ощущался, и им стало тепло. Гюнтер замерил температуру — плюс пять градусов. Для зоны вечной мерзлоты и конца апреля это было невероятно. В комбинезонах и шапках стало жарко — решили раздеться. Свет от фонарей терялся в темноте тоннеля. Вся группа двигалась цепочкой. Ганс и Гюнтер шли в авангарде и, когда впереди них раздался шум, остановились. Шум, а вернее, гул был чисто механический, как будто передвигалось что-то массивное. Будто работал какой-то мощный механизм и в движение пришел колоссальный объем чего-то непонятного, но реально ощутимого. Вся группа застыла на месте, шаря лучами фонарей по пространству тоннеля. Он был свободен, и Гюнтер уже сделал шаг, чтобы продолжить движение. Мгновенно удар плотного воздуха сбил всех с ног, и через секунды вся группа, с криками и воплями, будто выстреленная из воздушной пушки, вылетела из тоннеля на лед реки.
Гюнтер от удара о заснеженный лед на мгновение потерял сознание, но тут же очнулся. Рядом, запрокинув голову, лежал Ганс Вернер. Из его приоткрытого рта тонкой струйкой текла кровь. Гюнтер подполз к нему.
— Ганс, Ганс, что с тобой? — шептал он, прикасаясь пальцами к лицу Вернера.
Вернер лежал с открытыми глазами, снежинки не таяли на его ресницах.
Гюнтер не сразу сообразил, что его друг мертв. К Гюнтеру, пошатываясь, подходили остальные члены экспедиции. Они были раздеты, комбинезоны и шапки они сняли еще в тоннеле, и теперь мороз пробирал их до костей. Гюнтер сказал им, чтобы искали одежду, а сам остался сидеть около Вернера. Комбинезоны, также выброшенные воздушным ударом, нашли, фото— и киноаппаратура оказалась разбитой и разбросанной, правда, специальные электроприборы оставались в палатках, и это было единственное, что смягчило отчаяние Гюнтера.
Вечером, выдолбив в мерзлоте неглубокую могилу, похоронили Ганса Вернера. При осмотре выявилось, что у него перелом основания свода черепа, умер он мгновенно. Как объяснил имевший медицинское образование санитар экспедиции Фриц, он даже не успел почувствовать боль.
Закопав покойного и завалив валунами могилу, все собрались в палатке Гюнтера.
— Что это было? Что вообще это такое?
На эти вопросы ответов не было. Не было, потому что именно за этими ответами и привел сюда людей Гюнтер. Но они хотели знать, для чего эти ответы нужны. Если бы был жив Ганс, он, как офицер, быстро разъяснил бы всем цели и задачи экспедиции с точки зрения интересов рейха. Гюнтер был ученым, он попытался объяснить все с точки зрения науки. Однако объяснение не удалось. Люди были угрюмы и напуганы. Здесь, в бескрайней снежной пустыне, оставшись один на один с необъяснимыми силами природы, с жестокой правдой бытия, они лихорадочно стали думать о своем спасении. Как ни пытался Гюнтер объяснить членам экспедиции всю важность их исследовательской миссии, его никто не слушал. Он увидел, как лидерство в группе захватил санитар Фриц Кугель, тот настаивал на прекращении каких-либо попыток дальнейших исследований тоннеля и выходе из тайги. Даже аргументы, что рация неисправна и связи со своими нет, никого не остановили.
Пока есть продукты и бензин, пока не растаял снег, надо выходить на побережье. Надо спасать свои жизни, роптали люди. Еще немного — и они останутся здесь навеки, только потому, что сдохнут с голода, не говоря уже об угрозе со стороны каких-то таинственных сил.
Никакие слова Гюнтера на них не действовали. Когда было принято окончательное решение об уходе, Гюнтер уходить отказался. Он решил остаться и в одиночку продолжить исследования. Он понимал опасность такого решения, но иначе поступить не мог.
— Я остаюсь с Вернером, я его не оставлю, — заявил он всем и вышел из палатки.
Он долго стоял у могилы, холодный ветер срывал слезы отчаяния с его щек.
Утром четверо членов группы ушли. Они уехали на снегоходе, предоставив в распоряжение Гюнтера все оборудование и часть запаса питания. День он просидел в палатке, слабо надеясь на то, что здравый смысл восторжествует и они вернутся. Этого не случилось, и не могло случиться. Уже через несколько часов пути снегоход вместе с нартами и всеми людьми ушел под воду, проломив тонкий лед соленого озера, по гладкой поверхности которого те решили проскочить. Карстовые известняковые теплые воды проточили и сделали рыхлым идеальный с поверхности лед. Это озеро поглотило бросивших Гюнтера соотечественников, наказав их за предательство быстро и безжалостно.

Вангол не ожидал, что все так удачно сложится. В военной комендатуре, правда, чтобы получить разрешение, пришлось «убедительно» объяснять важность выполняемого его группой спецзадания. После чего на станции осталось только ждать любой воинский эшелон. Эшелоны шли с интервалом три-четыре часа. Остановки были короткими, пропускали встречный — и вперед. Наконец дождались.
В штабном вагоне подошедшего эшелона, куда их направили, встреча была холодной. Начальник эшелона майор Вербицкий, внимательно прочитав командировочные документы, хмуро буркнул:
— Мест в вагоне для вас нет. Если не побрезгуете, то только с лошадьми в теплушке.
— Не побрезгуем, товарищ майор, — заверил Макушев.
— Хорошо. Оно с лошадками-то для вас покойней будет.
— А что так? — спросил было Арефьев, да вместо ответа услышал:
— Давайте, пока темно, во вторую теплушку и особо не кажитесь, жратвы вам часовые приносить будут. Авось доедете.
— Ничего не пойму, Вангол, почему это нам прятаться надо? — спросил Арефьев, устраивая себе топчан из мешков овса.
— Сам пока не пойму.
Прояснилось утром, когда поезд встал на несколько часов и из теплушек высыпал под осеннее солнышко солдатский «контингент».
— Да, эти навоюют… — только и сказал Макушев, поглядев в отдушину на галдящую по фене толпу.
— Уголовники! — прошелестел вполголоса Арефьев.
— Неужели они с оружием?
— Без оружия, пока, — услышали они голос майора Вербицкого. Он стоял около их теплушки с двумя солдатами.
Вангол приоткрыл дверь. Вербицкий поднялся в вагон.
— Как переночевали?
— Хорошо, товарищ майор, — ответил Вангол.
— Мы с начала августа в тайге, как там, на фронте, товарищ майор? — Арефьев задал этот вопрос настолько искренне, с такой надеждой, что майор несколько секунд молча смотрел на него. Потом, сдвинув с лавки конскую сбрую, сел, достал папиросу, прикурил, пустил клуб горького дыма и только тогда ответил:
— С августа? Плохо. Плохо на фронте. Ленинград с сентября в блокаде. Немец рвется к Москве, Вязьма, слышал, уже под немцем, вот такие дела…
Тишина долго висела в теплушке.
— Да, майор, не порадовал ты нас.
— А я вам вот еще что скажу. Видели, кто в эшелоне едет? Вот с ними придется столицу защищать. А они ножиком исподтишка могут, это я знаю, двоих из конвоя уже недосчитался, и концов нет. А вот как они против танков да пулеметов? В какую сторону стрелять начнут, если им винтовки дать? Если честно, не знаю. Но это ладно, как довезти эту сволоту до места? Тоже ума не приложу. Есть информация, что после Уральских гор, ближе к Волге, часть этих «добровольцев» свалить решила. А у меня и взвода солдат нет, всего два отделения, это на восемьсот-то зэка. Ни одного офицера. В общем, мужики, к вам обращаюсь за помощью. Вы, я вижу, народ стреляный. Выручайте.
— Сторожить их, что ли, товарищ майор? — влез в разговор с вопросом Арефьев.
Майор с недоумением посмотрел на Арефьева, потом перевел взгляд на Макушева. Степан, неодобрительно взглянув на Владимира, ответил:
— Да понятно, не усторожишь. Тут надо посмотреть. Не все же они шкуры. Кто-то воду мутит, выяснить — и к стенке. Остальные одумаются.
— На такую разработку времени нет. Здесь же не лагерь…
— А откуда стало известно про замысел этот?
— Да ниоткуда — здесь словечко, там намек. А в целом получается, все знают и чуть не в лицо конвоирам смеются. Обнаглели, суки. А за ж… никого не возьмешь. Вот так вот.
— Хорошо, товарищ майор, поможем, — уверенно сказал Вангол, выйдя из-за широкой спины Степана Макушева. — Только уговор есть один, ты нас об этом официальной бумагой, ну, обяжи, что ли, а то как это мы ни с того ни с сего под твое начало…
— Дак это, по законам военного времени, как старший по званию…
— Вот-вот, так и напиши… и еще, одежонку гражданскую мне добудь прям сейчас, сможешь?
Капитан посмотрел на Вангола:
— Зачем?
— Нет времени объяснять, задумка есть одна, к ним пойду. — Вангол кивнул в сторону галдящей толпы.
— Хорошо, штаны и телогрейка найдутся.
— Давай быстрее, капитан.

— Ты куды прешь, паря? Купе и плацкарту перепутал?
— Заткни хайло.
Вставший на пути Вангола зэк после короткого удара в солнечное сплетение, согнувшись пополам, медленно, придерживаемый Ванголом, беззвучно открывая и закрывая рот, осел на пол.
С полок спрыгнули двое крепких парней, у одного в руке блеснула заточка. Вангол успел заметить в глубине теплушки, на полатях у буржуйки, седоватого мужика, внимательно наблюдавшего за происходящим. Сделав обманное движение рукой, Вангол ударом ноги выбил заточку из руки парня, и та, волею случая, вошла глубоко в ногу второго нападавшего. Охнув, тот упал, в то время как первый крутился волчком, прижимая к себе перебитую Ванголом руку.
Сидевший у буржуйки спокойно встал, жестом остановив вскочивших на ноги зэков, вышел к Ванголу. Встал напротив, внимательно осмотрел Вангола с головы до пят, глянул на корчившихся зэков, ухмыльнувшись, спросил:
— Кто такой будешь?
— Вангол.
— Не слыхал про такого.
— А про Остапа Живоглота слыхал?
— Ну и что?
— Так вот я его уже пять ден как закопал.
— Поясни…
— Попали в засаду, мусора по следу шли, аж из Москвы. Раненого по тайге тащил, не сдюжил он, похоронил. Теперь назад в Москву пробираюсь. У станции в лесочке поджидал эшелон какой гражданский, да за двое суток ни одного не было, тут вы подкатили, думал, солдатня, а услышал родной говор. Вот и пришел.
Серые глаза седоватого зэка неотрывно следили за Ванголом. Вангол чувствовал, как каждое его движение и слово словно просвечивались этим человеком. Он ощущал это каким-то неведомым ему самому чувством.
— Ты кто? — еще раз спросил зэк.
— Ты спросил, я ответил.
— Ты не наш.
— Я и не говорил, что я ваш.
— Так чей ты?
— Я сам по себе.
— Так не бывает.
— Бывает, Филин, бывает.
Седоватый оглянулся, зэки ждали его команды, готовые броситься на Вангола. В его мозгу уже принятое решение вдруг зависло. Он повернулся к Ванголу спиной и пошел к своим полатям.
— Заходи, потолкуем.
Вангол шагнул следом. Проходя по вагону мимо расступавшихся перед ним уголовников, Вангол понимал: возможно, обратной дороги отсюда для него не будет. Но и не пойти он не мог.
— Присаживайся, Вангол, чай будешь?
— Благодарю, Филин, не откажусь от горячего.
— Чифиря?
— Нет, просто крепкого.
— Глебушка, сделай крепкого чаю гостю, — тихо сказал Филин.
За спиной Вангола шевельнулась занавеска, и угрюмого вида лысый зэк пошел за чаем.
— Значит, сам по себе? Интересно. А что ж тебя с Живоглотом свело?
— Личное. — Вангол сделал паузу, коротко, как бы испытующе, взглянул в глаза Филина. — Он мою жену зарезал.
— Ого? — удивился Филин, он не мог не поверить Ванголу, в его взгляде он увидел правду. — Ничё не пойму, ты ж сказал, что тащил его, раненого, что менты вас зацепили.
— Это его менты пасли и ранили, а я его пас, от ментов увел, да поквитаться не успел. Не от моей руки, падлюка, сдох.
Лысый поставил перед Ванголом кружку дымящего кипятка и початую пачку чая:
— Вари.
Седоватый кивнул лысому, тот присел на табурет, положив на стол крепкие, украшенные наколками руки.
— А насчет Живоглота байки давно ходят, что в бегах он, в Москве братве объявился, помощи просил дело важное провернуть. Людей дали — он и пропал с людьми. На войну списали пока, разбора не было. Так говоришь — закопал ты его?
— Закопал, только могилки не покажу, нету ее.
— Чего так?
— Он мою жену сжег, сука…
Филин не стал больше расспрашивать. Он читал по лицам и всегда мгновенно вычислял ложь. Вангол это видел, и потому его ответы были максимально правдивы.
Вангол сыпанул заварки в кипяток и прикрыл кружку миской.
— Лады, Вангол, располагайся, нас не шмонают, докель везут, доедешь, а там смотри, ты ж сам по себе! Где мешок бросить, Глебушка покажет.
Вангол тем временем подозвал парня с выбитой им рукой и одним быстрым движением избавил того от боли, поставив сустав на место.
— Ишь ты, ловко, — одобрительно улыбнулся Филин.
— Ты чё, лекарь? — спросил молчаливый Глебушка.
— Не, костоправ. Так что, ежели у кого спина иль вывих какой, помогу, — ответил Вангол, улыбнувшись зэкам.
— Ну и ладно, все на месте? — Филин еще не закончил фразу, а поезд уже, дернув всем своим железом, по-тихому тронулся.
— Все… — ответил Глебушка, не поворачивая лысой бугристой головы.
Длинный гудок паровоза заглушил его слова.
Устроился Вангол в углу, на третьем ярусе нар, на набитом свежей соломой тюфяке. Он залег там и спокойно уснул, намереваясь проспать максимальное количество времени. Так было надо, и ему и делу.
Поезд стучал и стучал по стыкам колесными парами, унося людей туда, где была война…
— Глебушка, поди глянь, почти сутки как лег, даже по нужде не вставал. Может, чё с ним стало?
— Да нет, я глядел уж, похрапыват, видно, намаялся по тайге. Филин, я тут на стоянке знакомую рожу видел.
— Кого?
— Вертухая старшего с Могочинской пересылки. Глазам не поверил, ближе сунулся — точно, он. В состав наш подсел, с ним еще мент какой-то молодой, рука на перевязи.
— И что?
— С начальником эшелона они о чем-то терли. Не разобрал, но пару слов услышал. Ищут кого-то. Не нашего ли попутчика? На следующей стоянке могут шухер поднять, если шмонать будут, не спрячем.
— Иди подними его. Надо упредить.
— Братва, пожрать чё есть? — спросил Вангол, появившись среди зэков.
— Найдется пайка, — ответил Филин, кивнув Ванголу. — Присаживайся, разговор есть.
— Про что говорить будем?
— Про тебя…
— Я все сказал, больше нечего.
— Не бузи, бери ешь да слушай.
Вангол взял хлеб, кусок сала и, откусив, стал жадно жевать. При этом он не сводил глаз с Филина.
— Ищут тебя, кажись, браток, вертухаи. На следующей стоянке могут взять, что делать будешь?
— Откуда известно, что ищут?
— О тебе у хозяина люди разговор слышали.
Вангол проглотил прожеванное, отложил хлеб с салом.
— Хреново. Когда следующая остановка?
— Никто не знает, может, через час, а может, через пяток минут.
— Прыгать придется. — Вангол встал и взял в руку свой мешок.
Филин прошел вместе с Ванголом до двери теплушки. В щель неплотно задвинутой двери врывался упругий ветер.
— Погодь, тут мысль есть одна. В вагоне по списку семьдесят две души, ты семьдесят третий. Значится, ты как бы лишний, но мы так не думаем, думаем, у нас другой лишний, он и прыгнет вместо тебя. Шею свернет — не жалко, он и так живет взаймы, давно проигран, ради пайки держим. Самое главное — немец он, представляешь, Вангол?! Немец натуральный, а нашим прикидывался! Мы его вычислили, не гэпэушники, а мы! В лагерях он мозги всем запудрил, а тут мы его раскололи.
— И что?
— Не сдавать же его легавым. Пусть прыгает, выживет — выживет, разобьется, так и так подыхать. А ты с нами, щас тебе шевелюру-то снимут в три минуты, одежку подберем, и будешь как все.
— И что, в окопы, вшей кормить?
— Не, у нас другие планы. Прикроем тебя и вместе до Волги-матушки, а там на первой же станции вертухаев на перо — и гуляй братва.
— Ты что, Филин, с перьем на винтари пойдешь?
— У нас кое-что посерьезнее есть, — снизил голос вор. — Так как?
— А можно, Филин, я этого немца сам приголублю? Он ведь прыгать-то не захочет. Я его кольну и сброшу. Меньше чужих глаз это видеть будет, — перевел разговор с этой темы Вангол.
— Как хошь, дверь я тебе открою, уже темнеет. Глебушка притащит немца и отдаст тебе. Будь здесь.
Филин нырнул в темноту вагона и через какое-то время вернулся с подручным, который за шиворот приволок почти не подававшего признаков жизни абсолютно лысого худого человека. Вангол перехватил его у Глебушки и, когда тот ушел, кивнул Филину: «Отворяй».
Филин потянул проволоку, снимавшую запор снаружи, и, рванув на себя, откатил двери. Черный грохочущий проем раскрылся. Вангол сделал движение рукой, с блеснувшим в ней ножом, и вытолкнул уже было немца, но вдруг, будто зацепившись за него, тоже вывалился в проем. Все произошло мгновенно.
— Твою мать! — только и сумел выговорить от неожиданности Филин.
Он высунулся из вагона, но увидеть что-либо было невозможно. Летящая мимо пугающе жуткая темнота вжала его в вагон.
— Твою мать… — повторил он и с лязгом задвинул дверь.
— Чё стало?
— Не пойму как, но оба из вагона выпали. Вангол его пером резанул и толкнул, да, видно, зацепил немец его, и оба под откос…
— Значит, судьба такая.
Филин глянул на Глебушку, плюнул с досады и грязно выругался, помянув и судьбу-злодейку, и войну, и еще что-то, чего его подручный не расслышал из-за скрежета тормозов. Поезд останавливался на стрелке для пропуска встречного.
«Эх, знать бы…» — подумал Филин, а вслух сказал:
— Да, видно, и впрямь — судьба.

Долговязый и худощавый гауптман Фридрих Кранке, который командовал колонной русских военнопленных, считал, что ему очень повезло. В отличие от многих офицеров вермахта он совсем не рвался в передовые части победоносной германской армии, с легкостью громившей советские войска. Русские не были готовы к войне, и воевать с ними ему было просто неинтересно. Эта неготовность была видна с первых минут войны во всем. Кранке смеялся до слез, когда рано утром 22 июня он вошел в один из домов на окраине белорусского городка и увидел, как русский офицер, пьяный, встал с дивана в одних подштанниках и отдал ему честь, вероятно пытаясь что-то доложить. О том, что началась война, он явно не знал, хотя рядом горели и рушились дома, попавшие под бомбовый удар. Потом было много всего, вызывавшего у Фридриха только чувство брезгливости. Безволие и тупость советских командиров, заставлявших умирать своих солдат, обороняя уже никому не нужные, утратившие какую-либо стратегическую ценность позиции. Русских били просто, раз за разом применяя один и тот же маневр — удар во фланг или стык, прорыв, обход и окружение. Потом они либо умирали от пуль и осколков в бессмысленном и фанатичном сопротивлении, либо, что было значительно чаще, поднимали руки и сдавались. К концу второй недели не прекращавшегося ни на один день наступления в тылу их полка было сосредоточено русских пленных солдат и офицеров значительно больше, чем численный состав наступавших на данном участке фронта войск. Больше в несколько раз, и с этим нужно было что-то делать.
Гауптман Кранке не знал бы об этой проблеме, если бы его родной брат не служил в штабе дивизии. Брат и определил его в сопровождение колонн пленных в места их концентрационного содержания, сняв с должности в полевом моторизированном полку.
Фридрих Кранке был очень начитанным и образованным немцем. Даже среди офицеров мало кто мог читать наизусть Гете, Шиллера. А он мог. Его богатое воображение в сочетании с изумительной памятью всегда выделяло его среди равных. Он пользовался этим, особенно когда покорял сердца женщин. В этом он был специалист высочайшего класса. Он привык к лидирующему положению в своем пусть не слишком большом кругу, и теперь, когда он был призван отдать долг великому фюреру, когда он, надев серую шинель и взяв в руки парабеллум, стал таким же, как все, это его совсем не устраивало. Он был разочарован и искал возможность изменить это положение.
И это произошло, его брат помог этому свершиться. Он стал главным, стал вершителем судеб тысяч людей, идущих этой нескончаемой колонной. Для него открылись новые возможности, он мог удовлетворять все свои самые фантастические желания. Его изобретательность просто не знала границ. Будучи человеком, по его собственному глубочайшему убеждению, добрым, он не желал гибели людей, но это не относилось к этим бредущим, как стадо, безликим серым существам. Это были уже не люди, они были не совсем люди и раньше. Теперь же они были не люди, по мнению Кранке, по трем причинам: первая — они не были представителями высшей арийской расы, во-вторых — за кусок хлеба они предавали своих командиров, в-третьих — они вели себя как животные, как рабы, трясущиеся за свою никчемную жизнь. Ничего, кроме презрения, он к ним не испытывал. Ненависти просто не было, они ничего плохого ему не сделали, да и не могли сделать. Там, на фронте, они были плохими солдатами, здесь, в плену, они вообще стали ничем. Среди этой массы редко, очень редко, он видел осмысленные взгляды, и тогда, по его приказу, этих пленных приводили к нему. Он не знал русского языка и пользовался услугами переводчика, его беседы с пленными обычно заканчивались расстрелом. Иногда пленных возвращали в колонну, но это случалось редко, поскольку в данном случае в той дуэли, которую устраивал Кранке, должен был победить пленный. Причем единственным судьей этого соревнования был сам Кранке. Только переводчик был свидетелем его побед или, очень редко, поражений. Им был фольксдойче из Риги ефрейтор Пауль Рунге, проверенный и преданный гауптману Кранке человек. Рунге целиком и полностью разделял взгляды своего начальника и, естественно, присутствуя на этих «беседах», вел себя соответственно.
Недалеко от населенного пункта Карповка в его колонну пришлось принять небольшую группу пленных, сорок восемь человек, среди них было два офицера и девушка, медсестра. Один из офицеров был ранен, его несли на носилках солдаты. Офицер сопровождения доложил, что они были взяты в плен в бою, вероятно, пытались выйти из окружения. Раненый офицер старший лейтенант Плешков имеет удостоверение сотрудника особого отдела, поэтому должен быть доставлен в госпиталь и передан в абвергруппу при штабе дивизии. Остальные — на его попечение. Кранке прошелся к колонне пленных, чтобы увидеть лично раненого особиста. Тот лежал без сознания на носилках. Врач, осмотрев его, дал заключение: рана не смертельна, пленный спит под действием наркотического препарата, введенного внутривенно.
— Вот и хорошо. Отправьте его с сопровождением санитарной машиной в госпиталь и заодно сообщите в штаб дивизии. Остальных в общую колонну, впрочем, там есть медсестра, женщина, ее доставить ко мне, — отдал необходимые распоряжения Кранке и, сев в машину, поехал вдоль идущей на запад длинной колонны.
«Уже более десяти тысяч человек, в охранении колонны батальон солдат, то есть они идут практически без охраны», — думал Кранке.
— Да, это полное поражение, поражение духа, — сказал он Паулю Рунге, сидевшему сзади.
— Да, герр гауптман, они не способны на сопротивление. Из колонны ни одной попытки побега за трое суток.
— Им бежать некуда, к своим — расстрел, в лесах с голоду подохнут, вот и идут, жить хотят.
— Видимо, из чувства страха. Из чувства животного страха, герр гауптман. Человеческие чувства у них отсутствуют.
Кранке понимающе улыбнулся своему переводчику. Догнав свой штаб на колесах — большой грузовик был оборудован под штаб, — Кранке дал указание не беспокоить его до ужина.
— Рунге, приведут русскую медсестру, сопроводите ее ко мне.
— Так точно, герр гауптман.
Рунге не раз выполнял подобные поручения начальника и поэтому поспешил к хозблоку, он знал, у капитана на исходе коньяк. Позаботиться о приличном ужине шефу тоже не помешает.
Место для фильтрационного лагеря было выбрано удачно — большое поле на берегу реки недалеко от дороги. Огородив его столбами с колючей проволокой и поставив вышки по периметру, Кранке посчитал эти приготовления вполне достаточными. Не строить же пленным казармы?!
Лейтенант Афанасьев шел с трудом, пересиливая боль; вывихнутая ступня распухла и ныла при каждом шаге. Он шел, забываясь от боли, только когда в сотый, в тысячный раз проигрывал у себя в голове то страшное утро, когда он вывел свой батальон прямо на вражеские пулеметы. Все развивалось по плану. Они прошли лес, все три роты, залегли перед полем, разведчики просочились через него и уперлись в дорогу. Уже светало.
— Все в порядке, чисто! — отсигналил кто-то из них, и он дал команду «Вперед!».
Триста — четыреста метров по полю до дороги, там, сразу за дорогой, лес, и они не прошли это поле. Не смогли. Когда больше половины его осталось за спиной, на дорогу из-за поворота выехало несколько мотоциклов с колясками и два бронетранспортера. Они сразу открыли шквальный огонь из пулеметов. Следом из грузовиков солдаты поливали из автоматов… Люди гибли, не успев даже выстрелить по врагу, да и стрелять многим было уже нечем.
Он был в голове колонны с первой ротой, выхватив наган, бросился вперед… Что он еще мог в те секунды… Все смешалось в его голове; оглянувшись, он увидел, как его бойцы, отстреливаясь, отходят назад, но их косят пулеметные очереди. Увидел, как кто-то, бросив винтовки, поднял руки и ложится на землю. Он что-то закричал им и упал от удара в спину. Кто его сбил с ног, он не видел, но сам встать не смог. Ступня оказалась вывернутой. Он выронил при падении свой пистолет и не мог стрелять в окружавших его немцев. Не мог и застрелиться. Он затаился в надежде, что его не заметят.
Как хотелось ему в этот момент стать травой, землей, просто умереть, чтобы не испытать позора! Он лежал и лихорадочно думал: что делать? Стрельба утихла. Немецкие солдаты собирали оружие и добивали тяжелораненых, при этом они весело обсуждали что-то. Он лежал так, что все хорошо видел. Сдавшихся в плен автоматчики обыскивали и сгоняли в колонну на дороге. Немцы при этом размахивали руками, гортанно орали что-то и смеялись. Он видел, как тащили к дороге Ольгу, медсестра сопротивлялась, и ее, сбив с ног, тащили за волосы волоком. Видел, как немцы заставили солдат вынести на дорогу носилки с раненым особистом. Среди них он узнал рядового Ерохина, значит, уцелел. Все это было у него на глазах, и он ничего не мог с этим сделать, ничего не мог изменить, ничем не мог помочь, и от этого не хотелось жить…
Немцы приближались; один, подойдя, сильно пнул его в голень, и он вскрикнул от боли, непроизвольно. Сейчас он не мог себе почему-то это простить, хотя это уже ничего не решало. Его выволокли на дорогу и толкнули в строй, там его подхватили и не дали упасть чьи-то руки. Уже на марше увиделся со своими, постепенно они сбились и шли вместе, так было легче. Легче, потому что можно было перекинуться словом, взглядом, ему помогали идти, когда силы оставляли его от невыносимой боли. На одном из привалов к нему подошел пожилой солдат:
— Покажи ногу, командир.
— Зачем?
— Поправлю.
Было больно, но стало легче ступать ногой.
— Спасибо вам.
— Да что там, так опухоль спадет, и все, поболит да и пройдет. На месте сустав, все цело навродь.
— Спасибо…
— Чё ты — спасибо да спасибо, уносить ноги надоть отсель, лейтенант.
— Бежать…
— А то… вона смотри скоко нас, а скоко их! Ежли разом сыпануть, чё они сделают? Давай, лейтенант, бери среди своих на себя команду. Я по колонне уж прошел, как только к реке придем — готовность, за рекой и рванем все разом, места энти я знаю, там дубравы да буераки густые, укроемся…
— Хорошо, а как разом-то начать?
— А по свисту, я свистну — и все в лес, понял, лейтенант? Не сумлевайся, я так свистну, немцы оглохнут!
— Понял, хорошо, солдат, — ответил Афанасьев и сразу как-то легче стало на душе.
Он передал своим по цепочке сигнал к побегу и видел, как прояснялись глаза, как сжимались кулаки у его солдат.
Когда впереди показалась излучина реки, Афанасьев почувствовал, что люди готовятся, да и он сам даже забыл о боли в ноге. Шаг за шагом они приближались к реке, за которой действительно начинался густой лес. И вдруг что-то случилось, колонну повернули. Справа, в поле, вдоль берега реки, огороженный вышками и забором из колючей проволоки, пленных ждал лагерь. Несколько автомашин с немецкими солдатами уже стояли у ворот, и при приближении колонны автоматчики образовали живой коридор. Были здесь и собаки, в дикой злобе рвущиеся с поводков, и пулеметы на вышках.
— Не успели, — как вздох прокатился по колонне.
Сердце забилось гулко и часто — не успели…
Колонна медленно втягивалась в четырехугольник земли, ограниченный колючей проволокой, на котором не осталось даже сухой травинки. Это было странно видеть: голая, потрескавшаяся от жары и выбитая в порошок глина, а вокруг, за проволокой, трава чуть не в пояс. И по этой траве, собирая цветы, в черной форме СС бродила женщина. Ее белокурые волосы были аккуратно убраны в пилотку, большие голубые глаза, тонкие черты лица и высокий лоб свидетельствовали о незаурядном уме и высоком происхождении женщины. Рядом, как бы наблюдая со стороны за происходящим, стоял эсэсовский офицер с витыми погонами на легком летнем кителе. Недалеко застыл пятнистый бронированный «мерседес». Еще три офицера СС разговаривали около машины.
Когда гауптману Кранке доложили, что к нему в расположение прибыли офицеры СС, он не торопясь надел китель, поправил перед зеркалом фуражку и спустился по лесенке из штабной машины. После разговора с офицерами СС Кранке отдал приказ построить всех пленных в одном конце лагеря и по одному пропускать в другую половину. Офицеры СС сидели на табуретах за столом, мимо которого проходили пленные. Один из офицеров по знакам другого указывал стеком на пленного, и того отводили в отдельную группу. Иногда они задавали пленным вопросы, женщина была переводчицей и говорила на чистом русском языке. Постепенно в отдельной группе оказались все офицеры и политработники, а также пленные, чья внешность не вызывала сомнений в их еврейском происхождении. Когда Афанасьев шел мимо эсэсовцев, он был остановлен.
— Офицер? Звание?
— Лейтенант.
— В сторону!
Афанасьев пошел в сторону. В эту группу были направлены и все женщины, в том числе и его медсестра Ольга. Она пробилась через плотно стоявшую толпу к лейтенанту и прижалась к нему.
— Что с нами будет? — спросила она дрожащими губами.
— Не знаю, может, для офицеров и женщин другой лагерь организовали, наверное, погонят дальше.
Так оно и случилось. Более сотни человек после сортировки немцы вывели из лагеря и набили ими грузовики. Людей буквально забивали прикладами, втискивая в кузова. Афанасьеву повезло, они с медсестрой попали в последний грузовик, немцы переусердствовали на первых двух, и третий уже был не так полон. Но ехать далеко не пришлось; миновав лес за рекой, грузовики остановились у большого оврага. Не менее сотни солдат уже ожидали там. Пленных из первых двух грузовиков высадили и выстроили у обрыва под пулеметные жерла. Афанасьев только сейчас понял, что погрузка в грузовики уже была не случайной, в последнем грузовике ни евреев, ни старшего комсостава не оказалось. Теперь их высадили и выстроили напротив тех, что стояли на краю обрыва, и было понятно, что они стоят на краю жизни.
Офицер СС, играя в руке стеком, двинулся вдоль строя. Чуть сзади шла переводчица. Он прошелся один раз, внимательно вглядываясь в лица, будто пытаясь прочесть мысли этих людей. Остановился и громко и отчетливо сказал несколько длинных фраз. Переводчица заученно их перевела:
— У каждого человека есть свобода выбора. Те, что стоят за моей спиной, этот выбор уже сделали — это жиды и комиссары, они виновны в этой войне и подлежат уничтожению немедленно. Германия нанесла свой удар превентивно, чтобы сохранить порядок в Европе, защищая народы цивилизованного мира от нападения на них варварского СССР. Защищая Германию от удара в спину, который готовили жидо-комиссары под руководством предавшего идеи социал-демократии, уничтожающего свой народ тирана и диктатора Сталина. Теперь, когда дни его сочтены, когда доблестные германские войска освобождают от коммунистов город за городом, надо задуматься о будущем. Надо сделать выбор. Вы можете стать помощниками Германии в очищении вашей земли от коммунистической заразы, в этом случае вы едете в спецлагерь, где пройдете курсы переподготовки. Там вас ждут удобные и теплые постели в уютных казармах и трехразовое питание. Вам будут сохранены звания, и вы будете получать все виды довольствия. Или… Или вы сейчас перейдете вот туда.
Офицер встал вполоборота и эффектно вытянул руку, стеком показывая на стоящих у обрыва.
— Тогда вы разделите их участь. Выбирайте, время пошло. — Он посмотрел на свой блестящий золотом хронометр. — Думать, пъять минут будэт карашо, — коверкая русские слова, произнес он в заключение и махнул стеком.
По стоящим у обрыва людям ударили пулеметы, крупнокалиберные разрывные пули сбивали людей с ног, пробивая насквозь черепа, отрывая руки, вырывая куски живой плоти. Все произошло неожиданно и быстро. Груда тел, не упавших в овраг, шевелилась в агонии. Кто-то стонал. Солдаты, проходя, добивали их из автоматов короткими очередями.
Ольга посерела лицом и стала медленно оседать на землю. Афанасьев подхватил ее. Он невольно закрыл глаза, ему стало страшно… Потом он будет убеждать себя, что остался стоять в шеренге, потому что держал на руках потерявшую сознание медсестру. На самом деле было не так, он струсил. Только двое вышагнули из строя, остальные, опустив голову, остались стоять, навсегда отрезав себя от всего, что было за той чертой времени, которую провел этот офицер СС, за той чертой, которую провела в их жизни война. Медсестра пришла в себя позже. Она не видела, как и чем все там закончилось. Ее увезли с собой эсэсовцы на своей машине. Она пыталась сказать что-то лейтенанту, когда ее вырывали из его рук, но он не посмотрел в ее сторону. Он отпустил ее. Он отвел взгляд. Она поняла — он был уже чужой.
Афанасьева вместе с другими отправили грузовиком в спецлагерь. Оттуда, пройдя медкомиссию и спецпроверку, лейтенант был направлен в разведшколу, расположенную в небольшом уютном польском поместье недалеко от Данцига, так немцы называли польский Гданьск. Немцы слово держали. Там его помыли, переодели в немецкую форму и дали выспаться, на все это ушло чуть больше суток. Потом спать приходилось мало, их учили всем видам минно-подрывной работы, рукопашному бою и радиоделу — всему, что требовалось диверсанту. К концу октября сорок первого необходимые предметы были пройдены и сданы на «хорошо» и «отлично».
В начале ноября большая группа диверсантов была заброшена в советские тылы, под самую Москву. Среди них был и лейтенант Афанасьев по кличке Немой. Эту кличку в школе абвера ему дали не просто так, он практически ни с кем не общался.

* * *

Гюнтер Миттель родился в Петербурге. Его отец и дед жили в России с середины XIX века. Мясники, они имели колбасный цех на Апраксином Дворе и лавку, и быть бы Гюнтеру петербуржцем, кабы не революция. Разруха, наступившая в России, сразу придушила их семейное дело. Они не умели «ловить рыбку в мутной воде»; то, что они умели, — делать вкусную колбасу — без качественного мяса делать было невозможно, обманывать своих покупателей они не могли. Да к тому же и покупатели быстро исчезли. Цех и все, что в нем было, с лозунгом «Грабь награбленное» растащили в первые же дни после переворота, а потом отобрали и само выстроенное еще его дедом здание — «экпроприировали» в пользу трудового народа. Правда, никакого народа в него не пустили, там разместились какие-то склады какого-то Совета. Видно, при новой власти начальник какой-то очень большой. Они его, конечно, не видели. Махнули рукой, и все. И, слава богу, уцелели.
Между Россией и Германией шла война, в России царил абсолютный хаос, им, немцам, нужно было срочно что-то делать. Мать к тому времени уже лежала на кладбище, спокойно умерев еще в двенадцатом году, а вот отец Гюнтера, старый Фриц, бросив все, что еще было, долгими дорогами, через Турцию, сумел выехать с сыном в Германию. Маленький городок, откуда когда-то их дед уехал в Россию, принял их, сохранился даже родовой старый дом. Там, в Штарнберге, Гюнтер закончил лицей, а затем и факультет физики в университете в Мюнхене. Его дипломная работа была замечена в научных кругах, ив 1934 году он уже был ведущим специалистом одной из лабораторий по изучению энергетических атмосферных явлений. Молнии, шаровые энергетические образования, энергетически заряженные поля — все это увлекало молодого ученого до самозабвения. Его не интересовало в жизни более ничего, и когда в Германии к власти пришел Гитлер, Гюнтер узнал об этом не сразу. Его отец, уже очень больной, сказал ему странные для него тогда слова:
— Сын, мы смогли уехать из России, из Германии нам ехать некуда. Это наша Родина, живи с ней, как бы ни было плохо. Если надо, умри с ней. Вожди приходят и уходят. Это твоя Родина, это твой народ.
Гюнтер не смог понять тогда смысл этих слов, но отец больше уже не поговорил с ним. Он умер на следующее утро. Гюнтер остался один в большом доме. Похоронив отца, он полностью погрузился в работу. В 1938 году его гипотеза о природе Тунгусского феномена 1908 года вдруг нашла поддержку на самом высоком уровне, он выступил с коротким докладом на эту тему в университете и в этот же день был приглашен в замок Вевельсбург. Дальше его жизнь изменилась стремительно и бесповоротно. Ему была выделена крупная лаборатория и группа ученых. Денежное и продуктовое довольствие, охрана и автомобиль с водителем. После личной встречи с руководителем СС Гиммлером Гюнтер подписал ряд документов и был зачислен в особую группу специалистов «Аненербе», полное название которой означало «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков», — организации, созданной для изучения традиций, истории и наследия германской расы. Гиммлеру понравился фанатично преданный своей профессии ученый, с внешностью истинного арийца, ставящий перед собой задачу первостепенного достижения научных целей во благо великой Германии.
Гюнтер был очень доволен переменами в своей жизни, его гипотезы и идеи уводили его в далекое прошлое, в древнейшую историю. Он был почти уверен, что разгадка многих необъяснимых явлений лежит там, в глубине веков, в памяти народов. Он получил доступ к ранее недоступным для него источникам знаний, собираемым многочисленными службами совершенно секретной организации «Аненербе». Он окунулся в них с головой, изучил санскрит, чтобы в подлинниках читать древние тексты, собранные со всего мира и особенно привезенные экспедициями с Тибета. Его титаническая работа увенчалась успехом. В 1940 году его доклад о существовании на земле сверхмощного энергетического оружия был готов и требовал практической проверки. Когда краткое резюме его доклада попало на стол Гитлеру, Гиммлер получил прямое указание фюрера немедленно обеспечить разработку и проведение секретной экспедиции под кодовым названием «Северное сияние».
Более полугода ушло на подготовку, и только в марте 1941 года разведгруппа в составе шести человек, в том числе и Гюнтер Миттель, была высажена немецкой подводной лодкой на территории СССР в районе бухты Кожевникова моря Лаптевых. Три портативных, специально сконструированных снегохода, запас бензина и питания, исследовательская аппаратура и рации — все было подготовлено для быстрого перехода в условиях сибирской тундры и тайги в район реки Вилюй. Именно там, по расчетам Гюнтера, были расположены энергетические установки огромной мощности, уничтожившие в 1908 году падавший на поверхность земли огромный метеорит, названный впоследствии Тунгусским. Найти и исследовать эти установки — такова была задача экспедиции.
То, что она должна быть реализована на территории другого государства, значения не имело в связи со сверхважностью и сверхсекретностью проекта и мировым значением предстоящего открытия. Кроме того, Гиммлер прекрасно знал о плане «Барбаросса», и окончание экспедиции планировалось глубокой осенью 1941 года на территории уже захваченной России. Предполагалась дополнительная дозаброска групп в район реки Вилюй воздухом, по необходимости и условному сигналу. С этой целью на архипелаге Новая Земля должна была быть организована база немецких подлодок и аэродром поддержки. Но это все было реализовано позже и уже не в связи с работой Гюнтера, поскольку экспедиция, организованная «Аненербе», бесследно исчезла. На связь с дежурившей в море Лаптевых подлодкой она вышла один раз, сообщение было коротким: «Прошли 358 км, двигаемся по маршруту, все в порядке». Следующий сеанс не состоялся, в течение месяца связь не была восстановлена, и подлодка ушла.
Доклад о ситуации с экспедицией раздосадовал Гиммлера. Он дал поручение держать его в курсе событий, но напряженность последних месяцев перед вторжением в СССР затмила и отодвинула разрешение данного вопроса. Несколько рейдов подлодок также не дали результатов. Группа на связь не выходила. Война с СССР отложила на дальний срок столь неудачно начавшуюся операцию, и о ней просто на какое-то время «забыли». Ничего этого Вангол не мог знать, он просто спас обреченного на смерть человека, даже не обратив внимания на слова, что тот немец, это было не важно. Выпрыгнув вместе с ним из вагона, Вангол успел в воздухе подхватить абсолютно растерявшегося Гюнтера и, сгруппировавшись, принять удар бешено летевшей навстречу земли на себя. Да, именно этого немца приводил в чувство Вангол, оттащив его тело от насыпи железной дороги в лесополосу. Когда тот пришел в сознание, он произнес по-немецки «Спасибо».
На чистом немецком Вангол ответил:
— Не стоит благодарности. Как ваше самочувствие?
Гюнтер изумленно спросил:
— Как вы меня нашли?
Вангол помедлил с ответом, как бы приводя себя в порядок, и ответил:
— Сейчас мы должны идти, потом расскажете подробно, как вы оказались в этом эшелоне. Я искал вас в другом месте.
Произнося эту фразу, Вангол интуитивно почувствовал, что он совершенно случайно оказался близок к какой-то очень важной тайне, хранимой этим немцем, теперь он убедился, что спасенный им зэк на самом деле немец, и немец не простой. Вангол пытался разобраться в его мыслях, но там царил такой хаос, что он решил подождать более подходящей обстановки. Единственное, что он сделал, — это поддержал веру немца в то, что он действительно его искал.
— Сможете идти, Гюнтер?
Имя немца Вангол легко считал, это лежит на поверхности сознания человека.
— О да, смогу, — улыбнувшись сквозь боль, ответил немец и не без усилия встал на ноги.
— Тогда вперед, скоро будет станция. Я знаю, вы говорите по-русски.
— Да, — ответил немец.
— Прошу вас разговаривать на русском, пока мы на территории СССР, — улыбнулся ободряюще Вангол.
Гюнтер кивнул и облегченно вздохнул.

На станции Ачинск дежурный передал начальнику эшелона пакет с телефонограммой. Майор Вербицкий тут же вскрыл его и, прочитав, быстро пошел к теплушке, где ехали Арефьев и Макушев.
— Не пойму, что тут? Может, ты пояснишь, капитан, — протянув записку Макушеву, спросил Вербицкий.
Записка была короткой.
«Мутит ночная птица и его шпана, ищите его теплушке волыны, меня не ждите, доберусь сам».
Макушев, усмехнувшись, перевел:
— Есть в эшелоне кто-нибудь по кличке Сова, Филин, ну, какие еще ночные птицы бывают?
— Есть, Филин, в пятой теплушке, — ответил майор.
— Так вот, в его теплушке есть оружие, он и мутит со своими шестерками.
— Так это что, телефонограмма от Вангола? Он же в эшелоне должен быть.
— От него, и он уже, естественно, не в эшелоне, — вмешался в разговор Арефьев.
Майор строго поглядел на Арефьева, затем перевел взгляд на Макушева и спросил:
— Что будем делать?
— На следующей стоянке вагонов не открывать, всю охрану к пятому и устроим шмон, а там по обстоятельствам.
Вербицкий наморщил лоб, по всему его виду было понятно, не занимался он такими операциями…
— Давай, майор, я это сам сделаю? — спросил его Макушев.
— Хорошо, капитан, договорились — с облегчением согласился майор.
Через сутки на небольшой станции при обыске в вагоне были найдены два пистолета и наган с обоймами, Филин был убит при попытке оказать сопротивление во время обыска. Когда открыли двери и Филин увидел, что вагон оцеплен охраной, он понял, что-то не так, и кинулся вглубь, но не успел овладеть оружием, пуля из револьвера Макушева свалила его. Упав на руки одного из зэков, он успел прошептать: «Кто-то нас сдал…» — и закрыл глаза. Валет вынес тело вора из вагона и уложил на насыпь. Ударом приклада в спину его положили рядом; затем рядами, лицом вниз в мерзлую землю, руки за голову, уложили всех зэков пятой теплушки. Макушев перевернул все в вагоне и нашел оружие.
— А теперь слушай меня. — Макушев шел вдоль поднятых с насыпи и выстроенных зэков.
Строй стоял неровными рядами, напряженно застывшие лица ждали, чем обернется для них случившееся. Кто-то уже думал о возвращении в лагерь, кто-то нервно ухмылялся, предчувствуя, что его сейчас могут выдернуть из строя и пустить в расход, мало ли что он языком намолол за время дороги.
— Если кто решил сделать ноги, ляжет рядом с этой мразью. — Он ткнул револьвером в сторону лежавшего Филина. — Я поднял личное дело этого негодяя, он вор-рецидивист. Как он оказался в эшелоне среди вас, еще предстоит выяснить, по Указу от 24 ноября 1941 года он освобожден досрочно быть не мог. Вас освободили и сняли судимость только потому, что вы вызвались отправиться на фронт. Там вместе с отцами и братьями, в бою с немецкими оккупантами, вы сможете искупить свою вину. Среди вас нет и не может быть бандитов и убийц. Вы были осуждены за малозначительные преступления, и большинство из вас почти отбыло свой срок. Никто насильно вас не тащил. Вы еще не приняли присягу, но это не помешает мне по законам военного времени пустить любому из вас пулю в лоб за дезертирство. Любой дебош, любое неповиновение будут караться по законам военного времени. Прошу это иметь в виду.
Макушев шел вдоль строя и сурово всматривался в лица. Немногие отводили глаза, это успокоило его. Однако мысли роились: «Не так все и плохо. Ну завелась гнида. Теперь нету ее, остальные подумают. Надо по теплушкам газеты раздать, читать-то не разучились, там как раз о том, что фашисты творят на нашей земле, головы-то от дури прочистит. Сам вчера читал, аж скулы сводило».
— По вагонам! — крикнул он, пройдя весь строй.
Строй как-то неторопливо сломался, и спокойно, как будто ничего не произошло, люди погрузились в теплушки. Часовые оттащили к небольшой сторожке стрелочника труп Филина. Железнодорожники, две женщины и пожилой мужчина, молча осуждающе смотрели на охранников.
— Нужно похоронить, — просто сказал им лейтенант с рукой на перевязи. — Негоже нам в эшелоне труп везти.
— Оставьте, захороним, не впервой, — вздохнув, ответил мужчина.
— Да… мне такое не приходилось… спасибо, большое спасибо, капитан, — пожав руку Макушеву, искренне благодарил его Вербицкий, когда все закончилось и эшелон застучал колесами на запад. Он пригласил друзей в штабной вагон, где накрыт стол.
Арефьев пригубил стопку водки и дремал, плотно поужинав картошкой с тушенкой. Макушев и Вербицкий долго сидели и говорили, пока не прикончили почти литровую бутыль. Дорога была дальняя, на душе стало спокойнее, отчего не выпить мужикам.

— Ой, девонька, пропала ты. Тот долговязый на тебя глаз положил. Вчерась вот так же мимо проезжал и зырил через окно, а потом Вальку, докторшу из санбата, к нему уволокли, а назад она уж не вернулась. Замучил, гад, видно, до смерти. Когда ее потащили, она и кричала, что лучше смерть принять. Ты-то будь умней, Ольга, мужики, оне все одинаковы, что наши, что немцы. Дай ему, гаду, да забудь про то, жизнь-то она дороже…
— У меня еще не было мужчины… пусть уже и не будет…
Ольга сделала шаг в сторону из колонны.
— Ты чё, дуреха, может, мне показалось про ентого офицера! — схватила ее за руку тетка. — Может, пронесет еще. Ишь ты, шустрая какая…
Ольга шла в колонне второй день, она не могла понять, что происходит. Вернее, она понимала, что, выходя из окружения, их отряд нарвался на немцев и почти все погибли, но она осталась жива, и ее схватили фашисты. Она видела в колонне еще многих из ее роты, кажется, даже комроты уцелел, лейтенант Афанасьев. Надо его найти, может, он что-то ей объяснит. Столько солдат, наших солдат и командиров в бедственном положении. Еще вчера они с оружием в руках клялись остановить врага даже ценой своей жизни, сегодня бредут вот такими колоннами на запад. Что происходит? Нас вот так легко победили фашисты?
Ольга стала искать глазами лейтенанта Афанасьева. Он шел, сильно хромая, где-то впереди, она заметила его, когда колонна спускалась с холма. Оторвавшись от приставшей к ней тетки из какого-то банно-прачечного подразделения, она стала пробиваться вперед. Она уже видела впереди светлый затылок лейтенанта, но колонна резко замедлила движение и почти остановилась.
Колонну начали разворачивать и загонять в огороженный столбами с колючей проволокой кусок земли. Никаких сооружений, кроме вышек с пулеметами, не было, палящее июльское солнце, от которого негде укрыться, было безжалостным. Выбитая в тонкую пыль земля висела в воздухе над толпой, иссушая рот и горло. Очень хотелось пить, но воды не давали уже несколько часов.
Было очень тесно, даже сесть на землю удалось не сразу. Она опять потеряла из виду ротного, но искать его в этом аду не было сил. На какое-то время она забылась, привалившись спиной к чьей-то спине, и очнулась от гортанных криков немецких солдат, поднимавших пленных с земли и теснивших их в одну сторону лагеря. Потом началась фильтрация, это слово она услышала и поняла из немецких разговоров.
Она неплохо знала немецкий еще со школы, позже в Ленинградском мединституте, в котором она успела отучиться два курса, была хороший педагог, немка по национальности Анна Функ. По вечерам, возвращаясь домой, они общались на немецком, оказалось, жили рядом. Ольга в доме в Поварском переулке, а Анна — в Дмитровском.
Немецкие офицеры в черной форме СС сидели за столом, и мимо них проходили пленные. Они через переводчицу, насколько успела ее разглядеть Ольга, русскую женщину, задавали некоторым пленным вопросы и определяли кого куда.
Все произошло очень быстро. Она попала в ту часть пленных, которых, построив, вывели из лагеря и стали грузить в грузовики, тут она нашла своего ротного и уже не отходила от лейтенанта. Афанасьев не смог ей ответить, что их ждет, но с ним ей было не так жутко и страшно. Ольга видела много крови, она видела страшные раны и смерть солдат, но то, что устроили эсэсовцы, было выше ее сил. Она потеряла сознание, когда в упор из пулеметов расстреливали тех, кого привезли к оврагу в грузовиках.
Очнулась в машине рядом с той немецкой переводчицей и офицером СС, которого видела впервые, он заговорил с ней по-русски, сказал, что ей больше ничего не угрожает. Он назвал свое имя — Пауль, и Ольга ответила ему, она назвала свое имя. Потом она долго пыталась разобраться в себе, почему она так поступила. Она просто потеряла себя, она сдалась врагу… Она замкнулась в себе и приготовилась к худшему.
Но ничего плохого с ней действительно не произошло ни в этот страшный, ни в последующие дни. Ее привезли в санаторий люфтваффе, где после медицинского осмотра поселили в отдельную комнату. Она могла гулять в прекрасном сосновом бору, окружавшем санаторий, не выходя за периметр, охраняемый солдатами СС. Офицер, который ее сюда привез, оказался большим начальником, ему здесь все подчинялись беспрекословно. Он часто навещал ее, справляясь о ее самочувствии, и не более того. Вел при встречах себя вежливо и предупредительно. Потом он предложил ей заняться немецким языком, Ольга скрывала свои знания и потому согласилась. Ольга не доверяла ему, но в душе ее само по себе возникло уважение к этому человеку. Он не только не причинял ей беспокойств, но и старался оградить от них. Она слышала его разговор с одним из офицеров. Тот пытался с ней познакомиться на прогулке и нагло флиртовать. Пауль строго отчитал его и предупредил, что, если он сделает что-либо подобное еще раз, ему придется сменить место службы. Больше этот белобрысый лейтенант с наглыми глазами не подходил к ней вообще, даже обходил ее при встрече на аллеях.
Так прошел месяц, она ничего не знала о том, что происходит там, на Родине; здесь, в Тильзите, в Восточной Пруссии, даже отголосков войны не было слышно. Офицеры летчики, отдыхавшие в санатории, были отделены от нее, и услышать их разговоры она не могла, а больше о войне никто не говорил, как будто войны и не было. Как-то Пауль приехал чем-то расстроенный и предложил ей прогуляться. Они долго молча шли по аллее санаторского парка, пока он не заговорил. Было видно, что он волновался. Он предложил Ольге стать управляющей его домом в поместье — здесь, недалеко, в Лосиной долине. Он дал ей слово чести офицера, что не будет домогаться ее. Еще он сказал, что оставаться здесь она больше не может.
Ольга согласилась сразу, она понимала, что даже ему, высокому начальнику, нужно как-то объяснять ее пребывание здесь столь длительное время. Пауль был очень доволен ее согласием, он предложил отметить это событие и в тот же день увез ее с собой в Тильзит. Они гуляли по улицам и паркам этого красивого городка, и вечером Ольга призналась Паулю, что этот город ей чем-то напоминает Ленинград и ей было очень приятно вот так спокойно погулять с ним по улицам. Пауль просто расцвел от удовольствия, а Ольга поняла, что он безумно в нее влюблен и она может управлять этим человеком. Его отношение еще больше укрепило доверие к нему.
Он привез ее в свой дом, представил прислуге как хозяйку и уединился, ни разу после ужина не вышел в холл, где она читала у камина. Теперь два-три раза в неделю они выезжали вместе в город. Посещали магазины, иногда ходили в театр. Пауль оформил ей документы на имя немки из Литвы, она стала Ольгой Штиль. Как-то они выезжали в Польшу в небольшой городок на бывшей границе с Пруссией, и ей показалось, что она видела пьяного ротного Афанасьева в немецкой форме. Она прошла мимо под руку с Паулем. Впрочем, видимо, это ей только показалось, этого не могло быть. Ольга выбросила странный случай из головы.

Штурмбаннфюрер СС Пауль Штольц был ведущим специалистом отдела «Аненербе» по важнейшему направлению, контролируемому самим Генрихом Гиммлером, — программе «Лебенсборн», что в переводе означало «Источник жизни». В основе данной программы лежали идеи, изложенные Адольфом Гитлером в его знаменитой книге «Моя борьба», — воссоздание чистой арийской расы. С этой целью по всему Третьему рейху отбирались молодые женщины, обладающие чисто арийским происхождением, имеющие чисто арийские черты внешности, крепкое здоровье и сохранившие девственность. Их священным долгом и обязанностью становилось рождение детей от истинных арийцев — офицерского состава СС. Дети, появившиеся на свет по программе «Лебенсборн», становились достоянием нации и рейха. Их взращивание и воспитание находилось под неустанной опекой специалистов «Аненербе» и служб СС.
Пауль Штольц, тщательно изучив в свое время известную работу основателя «Аненербе» Германа Вирта «Происхождение человечества», пришел к выводу о том, что истинно арийское нордическое происхождение подтверждается не столько родословной того или иного индивида, сколько его внешними, антропологическими в том числе, данными и признаками. Основными он считал цвет глаз — серый, голубой, зеленый, цвет волос — светлый, русый, цвет кожи — белый, важным — высокий рост и атлетическое телосложение. Этим, по его глубокому убеждению, высшая арийская раса коренным образом отличалась от всех иных рас «человекообразных», как он обозначал всех имеющих иной цвет кожи людей. В этом он не отличался от своих учителей, однако, столкнувшись в реальной работе с трудностями подбора материала, а именно: большого дефицита немок, несущих необходимые расовые качества, он пришел к выводу о необходимости привлечения к воссозданию чистой арийской расы женщин славянской крови, обладающих всеми признаками нордического происхождения.
В подтверждение правильности своих выводов он приводил примеры из недавней истории — завоевание и ассимиляция Тевтонским орденом славянских прусских племен полностью превратили эти народы в немецкие. Народ, населявший земли нынешней Пруссии, как таковой исчез, исчез язык, исчезли традиции, растворившись в немецкой крови. Тевтоны, захватывая земли, уничтожали всех мужчин, а женщины соответственно рожали уже от тевтонских рыцарей, немцев по крови. Тогда это был неуправляемый процесс, но результат налицо — процветающая немецкая земля, Пруссия.
Теперь вся сила рейха, его финансовое могущество было обращено на реализацию аналогичной задачи. Соответственно масштабы были другие, великие, как и цели, которые перед нацией ставил фюрер. Имелись противники, не понимавшие целесообразности идеи Штольца, но в конце концов, с негласного одобрения самого Гиммлера, в обстановке абсолютной секретности ему было разрешено в рамках этой программы провести эксперименты с использованием женщин-славянок, особо ярких носительниц нордических черт внешности.
С началом войны с Россией Пауль получил широчайшее поле деятельности для реализации своей идеи. Специальные команды СС под его личным руководством отбирали на оккупированных территориях девушек с подходящей внешностью, проводили медицинское обследование. В программу проходили только физически здоровые и психически полноценные девушки, сохранившие девственность. Остальные направлялись на хозяйственные работы в Германию или в публичные дома.
Девственницы, а их, к удивлению Пауля, в России было подавляющее большинство, направлялись в спецлагеря, больше напоминающие санатории. Там они получали хорошее питание и медицинский уход, им вменялось в обязанность изучение немецкого языка и элементарного этикета. Периодически эти санатории посещали офицеры СС, специально отобранные для выполнения эксперимента. Младенцы у рожениц забирались и вскармливались чисто немецкими матерями-кормилицами. Абсолютная секретность обеспечивалась на всех уровнях и этапах работы. В результате физиологические матери, передав ребенку нордические качества внешности, утрачивали с ним всякую связь и не могли уже влиять на воспитание у него характера истинного арийца. Этой задачей занимались уже профессионалы из специальных служб «Аненербе», с ясельного возраста готовившие штурмовиков СС, не знающих страха, преданных национальной идее фюрера и рейха. Готовых всегда выполнить любой приказ, ни секунды не сомневаясь и не задумываясь.
Идея настолько была хороша, что Пауль Штольц целиком и полностью посвятил ей свою жизнь. Он увидел в этом свое предназначение, свою роль в свершениях немецкой нации и фанатично верил в это. Родом Штольц был из Пруссии, из предместий Тильзита, называемых Эльхнидерунг — Лосиная долина; там, в поместье, прошло его детство и юность. Семья Штольц, потомственных прусских землевладельцев, дала Германии шестерых сыновей и двух дочерей. Как знать, чья кровь бурлила в его жилах, когда он думал о Великом рейхе… Так или иначе, но один из первых спецроддомов, после начала Восточной кампании, Штольц организовал в Тильзите. Один корпус большого санатория люфтваффе, выстроенного в виде орла, распластавшего на земле свои крылья, в сосновом бору, на некотором удалении от города, был передан в его распоряжение. Асы Геринга, отдыхавшие и набиравшиеся в нем сил для побед в воздухе, не обиделись, для них, заодно и как прикрытие основного объекта, там же вовсю работал публичный дом. Штольц часто бывал на этом объекте, лично контролируя ход экспериментов. Приходилось ему и, кстати, он делал это с нескрываемым удовольствием, выезжать на отбор «материала» в оккупированные территории.
Возвращаясь из одной такой поездки, он нагнал колонну русских военнопленных. Лагерь, в который загоняли колонну, был просто переполнен, армейское сопровождение здесь сменялось охраной СС. Лагерь был фильтрационный, и Пауль Штольц присутствовал при проведении этой процедуры. Наблюдал из машины. Он обратил внимание на пленную русскую девушку, как оказалось медсестру, на ее прекрасные арийские черты лица, телосложение; несмотря на изнуренный вид, она была очень красива. Особенно его поразили ее глаза, они были разного цвета: синий и зеленый. А ее взгляд из-под длинных ресниц… Пауль впервые в жизни был сражен какой-то неземной красотой девушки. Используя свои особые полномочия, он забрал ее прямо из расстрельной команды. Ее отправили туда при фильтрации пленных по его личной просьбе. Штольц неплохо владел русским языком, в его родовом имении работали батраками русские беженцы, осевшие там после революции, он играл с их детьми. Потом в Тильзитском университете усовершенствовал свои знания. Как это пригодилось теперь! Когда пленная пришла в себя от шока, вызванного публичным расстрелом, он смог на достаточно чистом русском языке успокоить ее и тем самым внушил ей некоторое доверие. Ее имя было Ольга, она сама назвала его, это была первая победа штурмбаннфюрера СС Пауля Штольца в этой войне…

Шел промозглый октябрь, дороги, превратившись в сплошное месиво, несколько затормозили движение как наступавших, так и пятившихся к Москве войск. Немцы, потеряв темпы наступления под Смоленском, взяв город, рванулись к Москве, да увязли под Вязьмой, окружив огромное количество советских войск, сосредоточенных для отражения их главного удара. Немцы ударили не там, где их ждали запуганные прокатившимися расправами и расстрелами полководцы Красной армии. Ждали ударов вдоль Варшавского шоссе, там и остались в окружении без обеспечения и связи более ста тысяч солдат и офицеров, в основном ополченческих дивизий. Стянув накрепко «мешки», немцы двинулись дальше. Встретили их остатки дивизий, собранные из прорывавшихся из окружения частей, и спешно вызванный с Ленинградского фронта генерал Жуков.
В это тяжкое время именно здесь продирался к фронту и взвод Волохова. Он прошел и провел своих людей через леса и поля горевшей, растерзанной Смоленщины, практически без боеприпасов и еды. Оборванные и осатаневшие от недосыпа бойцы шли через не могу. Шли к фронту. Шли, потому что понимали, что без них никак там, в тылу, нельзя их бабам и детям. Нельзя, потому как пропадать без вести нельзя, в этом случае лучше не пропадать, а быть убитым. И если убитым — именно на фронте. Чтоб, как положено, отписано было домой. Потому что без вести пропавший — это все одно что дезертир, а значит, враг. А семье врага жить будет трудно, если вообще дадут жить. Насчет плена разговоров вообще не было, да и мыслей тоже, только опасения, что могут взять в беспомощном состоянии, что застрелиться даже не сможешь. Многие договаривались между собой, чтобы, если что, живым не оставлять друг друга немцу.
А еще шли потому, что поверили, что бить фашиста можно, даже в их «беспатронном», как говорил Волохов, положении. Заслуга в этом была их командира, рядового Волохова, его авторитет был непререкаем, этого бойцы взвода не скрывали, если что, каждый готов был закрыть его своей грудью. За эти два месяца скитаний они сплотились вокруг него. Были бои, были потери, но за каждую солдатскую жизнь фашисты заплатили дорого. И вот теперь они вышли к линии фронта, только никак не могли толком понять, где она была. Ночью шли на шум артиллерийской стрельбы, на восток, к утру канонада разгоралась на западе, за их спинами, и было непонятно, где же наши. Волохов не знал о том «слоеном пироге», в который они попали, продвигаясь вражескими тылами от Рославля в сторону Вязьмы. Полк второй стрелковой дивизии народного ополчения, 32-й армии Резервного фронта под командованием генерала Вашкевича, в расположение которого каким-то чудом вышел взвод Волохова, готовился к прорыву из окружения.
— Вот те и на, вышли к своим…
— Ничё, зато теперь чем воевать есть…
— И пожрать тоже…
— Становись, равняйсь, смирно! — скомандовал моложавый лейтенант, легкой походкой подошедший к расположившимся на поляне около костра бойцам Волохова.
— Лейтенант Пенкин, назначен к вам временно командиром взвода, — представился лейтенант, когда взвод построился. — Оружие приготовить к бою, боеприпасы пополнить — и в строй, через два часа выступаем.
— Кто вы и откуда, разбираться с вами будем после прорыва, — сказал Волохову командир полка подполковник Козырев. — А пока временно войдете в первую роту батальона при штабе дивизии. Так оно мне спокойнее будет. Оружие у вас не отниму — сами окруженцы. На довольствие поставлю, только наедаться не советую, через пару часов в атаку. Все ясно?
— Так точно.
— Тогда иди, солдат, сдай взвод лейтенанту Пенкину. — И, помолчав, Козырев добавил: — Спасибо тебе.
— Служу трудовому народу! — чуть дрогнувшим голосом ответил Иван Волохов и вышел из блиндажа.
Где-то рядом засвистело, и несколько взрывов сотрясли землю, ломая стволы елей, срывая с берез остатки листвы.
— Воздух! — истошно закричал кто-то.
Волохов шел к взводу. Его мозг зафиксировал свист снарядов, он знал — эти не его. И вообще, это не бомбежка, а артобстрел. Он шел через попадавших на землю штабных офицеров, стараясь не наступить на распластанные тела.
— Ложись! — кто-то крикнул ему неестественным, осипшим от страха голосом.
Он, не обратив на это внимания, нырнул в начинавшийся среди кустов ход сообщения.
«Да, с этими навоюемся…» — почему-то подумалось ему. Он пересидел артобстрел и пошел к поляне, где оставил свой взвод. Там все было перепахано снарядами, но люди были целы. Они вовремя укрылись в траншее — сказался фронтовой навык.
— Товарищ командир, тут это… новый командир, лейтенант… — подскочил к Волохову Махоньков, когда он вышел на поляну.
— Знаю, — ответил коротко Волохов. — Так и должно быть, я ж простой солдат.
— Дак это… мы ж с вами столько…
— Становись! — раздалась команда лейтенанта Пенкина.
— Махоньков, сполняй приказ, — прервал солдата Волохов и встал в строй.
Построились и пошли, ведомые новым командиром, подчиняясь его приказу, не смея его не выполнить.
Приказ есть приказ. Служба есть служба. Все шли, невольно оглядываясь на шагавшего в конце строя Волохова.
— Шире шаг! — скомандовал лейтенант.
Никто не ускорил движения… как шли, так и шли. Лейтенант не понял этого или просто не заметил и продолжал, помахивая сорванной веточкой, легко идти впереди. Они шли лесной, заросшей мелким кустарником дорогой, влившись в длинную колонну пеших подразделений полка.
— Куда идем-то? — спросил, протолкнувшись к Волохову и встав в строй рядом с ним, Махоньков.
— А что, лейтенант не сказал?
— Не, сказал, боезапас пополнить и выступаем, а потом артналет был и все.
— Твою мать! Что ж, без патронов так и топаете? Я-то думал, вам выдали, за себя только переживал, одна обойма в винтовке.
Волохов стал пробиваться, обгоняя своих солдат, к ушедшему вперед лейтенанту.
— Разрешите обратиться, товарищ лейтенант? — Догнав Пенкина, тронул его за плечо Волохов.
Тот, чуть отшатнувшись, остановился на обочине и, повернувшись к Волохову, как-то странно, не по-военному, спросил:
— В чем дело?
— Взвод не получил боеприпасов, товарищ лейтенант.
— Вы кто?
— Рядовой Волохов, до выхода из окружения исполнял обязанности командира третьего взвода, которым сейчас командуете вы.
— Что ж вы, Волохов, боеприпасы не получили? Я же приказал получить боеприпасы. Как же так? — Лейтенант говорил, не глядя в лицо Волохову.
Волохов растерялся, он видел перед собой лицо человека, глаза которого не находили места, они то метались по его лицу, то устремлялись в землю, то в небо. При этом он автоматически произносил фразы все громче и громче, повторяя и повторяя их.
— Тихо, лейтенант, — прижался к нему Волохов.
Лейтенант схватился за него и зашептал:
— Ты что, не видел, Волохов, что от блиндажа с боеприпасами осталось? Не видел? Я туда шел, понимаешь, чуть-чуть не дошел и… — Губы лейтенанта тряслись, он был на грани срыва.
— Тихо, лейтенант, тихо, все хорошо, все в полном порядке…
— Там, там всех, всех на куски, просто в ошметки порвало…
— Лейтенант, отойдем, накось, глотни. — Волохов сунул в руки офицеру свою флягу.
Тот, запрокинув голову, сделал несколько глотков. Оторвавшись, уже осмысленно посмотрел на Волохова.
— Что это?
— Вода, товарищ лейтенант, вода.
— Да ну. — Пенкин глотнул еще. — Правда вода, спасибо! — Лицо лейтенанта покрылось крупными каплями пота. Он стоял и не знал, что делать.
— Давай, товарищ командир, я вам полью, сполосните лицо, оно легшее станет.
Волохов взял фляжку и полил в протянутые лейтенантом ладони воду. Тот бережно поднес воду к лицу и как будто окунулся в нее.
— Ох, хорошо, спасибо тебе. Все, все в порядке.
Лейтенант, тряхнув головой, как будто протрезвев, поглядел Волохову в глаза.
— Что-то хреново мне было? — то ли спросил, то ли просто сказал он.
— Нормально, командир, бывает, — кивнул Волохов, улыбнувшись лейтенанту. — Где б патронов раздобыть, пустые ж мы.
— Патроны… Патроны и гранаты раздобудем… — Лейтенант огляделся, сзади из-за поворота показались телеги с ранеными и ящиками, он махнул Волохову рукой и пошел в ту сторону.
— Вот и хорошо, сейчас своих кликну.
Волохов побежал догонять ушедший за это время вперед взвод.
Пока выходили на исходный рубеж, немцы еще несколько раз долбили колонну с воздуха, как будто знали. Народу полегло много, осколком перебило шею и их новому командиру. Умер на руках у Волохова. Смотрел ясными глазами, сказать что-то хотел, но не смог, кровь захлестнула. Волохов собрал своих: как завороженные, кругом смерть голимая, а среди них — даже раненого ни одного. Все хорошо, только опять они отбились, как-то само собой, в сторону увело от общей колонны. В темноте закружились в лесу. Встали на отдых, так Волохов решил. А когда утром началась стрельба, поняли, где идет прорыв и куда бежать надо. Только опять не угадали, — это немцы, прочесывая лес, наткнулись на наших. Вовремя подоспели, до полуроты автоматчиков, зайдя с тыла, положили, остальные сумели уйти, преследовать их не стали. Нашими оказались офицеры штаба полка, в котором их утром принимали из окружения. Командир полка, раненный в ногу подполковник Козырев, увидев Волохова, только рукой махнул:
— Вовремя вы подоспели, спасибо! Мы ночью напоролись на танки, ушли левее, а тут под утро опять немцы, отсекли. Основные силы там, у реки. Уходим, товарищи!
— Уходим, — повторил Волохов своим бойцам.
У реки он второй раз в эту войну пожалел о том, что привел туда свой взвод. Вопец, небольшая речка с болотистыми берегами, вязкая и глубокая, форсировалась нашими войсками под непрерывным огнем противника. Немцы били из артиллерии с высотки у небольшой горевшей деревни, непрерывно бомбили, атаковали колонны танками и бронетранспортерами. Волохов, прошедший по тылам, берегший каждого своего солдата, ужаснулся увиденному. Переправой никто не управлял. Несколько дорог сходились к старенькому деревянному мосту. Около него скопилось огромное количество людей, повозок, машин. Это было просто тупое, безмозглое движение многотысячной человеческой массы, когда сзади идущие напирают на падающих в бездну передних, топча тех, кто оставался под ногами. От моста отползали, растягивая за собой бинты повязок, уцелевшие раненые с опрокинутого взрывом бомбы грузовика. «Так гонят скот на бойню», — подумал Волохов. Штабные офицеры попытались хоть как-то организовать движение, но были сметены с моста безумной толпой. Немцы мост не трогали, они били и били по подходам к нему. Уже чтобы попасть на него, люди карабкались по трупам. Волохов остановил своих, они несли раненого подполковника. Слева показались немецкие танки с пехотой.
— Стой, мужики, назад в лес, здесь не пройдем! — крикнул Волохов и побежал назад.
Его солдаты последовали за ним. На выходе из леса он останавливал красноармейцев и направлял их в цепь окапываться вместе со своим взводом. Когда танки подошли к мосту, несколько гранат остановили один, порвав на нем гусеницу, и подожгли второй. Пехота, не выдержав неожиданного залпового огня, откатилась, оставив своих танкистов умирать в огне.
Скверно стало, когда с того берега реки тоже затрещали немецкие автоматы. Немцы сжимали кольцо окружения, на той стороне кто-то отчаянно кинулся в штыковую атаку, немцы, огрызаясь, отошли. Было хорошо видно, как на околице деревни минометные расчеты фашистов ставили минометы. И началось… Мины непрерывно рвались, иссекая осколками живое и уже неживое. Вода в реке от моста текла бурая от крови. Волохов подполз к раненому подполковнику. Тот, приподнявшись на локоть, хмуро смотрел на происходящее. Он не вздрагивал от близких разрывов, не закрывал глаз, а увидев Волохова, покачал головой.
— Плохо дело. Выводи оставшихся людей, назначаю тебя своим заместителем, бери под команду всех. Невзирая на звания. Это приказ.
— Есть! — ответил Волохов и кивнул солдатам, чтобы выносили раненого дальше в лес.
«Кого тут брать под команду?» — думал Волохов, перебежками отходя вслед своему взводу все дальше и дальше в еловую чащу. Несколько офицеров из штаба полка отходили вместе с ними. Они держались рядом с командиром полка, помогали его нести. Но Волохов заблуждался. В лесу к ним прибивались и прибивались люди, одиночки и целые подразделения. День был бесконечно длинным, к концу его под началом Волохова было не менее полутысячи человек. Людей сбивали в отделения, взводы, назначали командиров. К вечеру вышли к опушке леса, рядом горели неубранные поля, покрывая землю легким седым пеплом. Кое-где дым плотным покрывалом прикрывал лога, спускавшиеся к реке. Туда и пошли, по крайней мере, с неба, набитого крылатой нечистью, их могли и не заметить. Речку в этом месте вброд не перейти, глубока, быстро соорудили плоты и переправились. Тихо и беспрепятственно. Так же ушли оврагами в жиденький березовый лесок в надежде на то, что он выведет их в большой лес. Но этого не случилось. Лес заканчивался деревенским кладбищем, за которым стояла покосившаяся церквушка.
— Махоньков, а ну, сходи, поднимись на колокольню, погляди, что там, кого встретишь, узнай, что за деревня, а то карта есть, а где мы на ней — не пойму.
— Есть, товарищ командир! — откликнулся Махоньков и, подхватив винтовку, быстрыми перебежками помчался между могильных оградок к церкви.
— Я подстрахую, — вызвался рядовой Карев, просительно глядя на Волохова.
— Давай, — кивнул Волохов.
Тот сорвался с места вслед за своим другом Махоньковым. Волохов улыбнулся — как нитка с иголкой, куда угодно, хоть в пекло, только бы вдвоем.
Да, солдат в одиночку не боец, а когда рядом кто есть — уже герой. Волохов был удивлен в первые дни на фронте, когда их заставили копать ячейки на передовой — ячейки, а не траншеи. А в ячейке боец соседа не видит, командира своего не видит. Сидит, хоть и знает, что рядом в ячейках его боевые товарищи, а все одно, не видит их, может, поубивало всех и он один остался. Другое дело — траншея, все на виду, и командир в любую минуту подзатыльник дать может, а может и по плечу дружески похлопать, все лучше, чем в одиночку смерти ждать. Особенно когда летит она с неба и все бомбы — прям в тебя. Нет, на миру-то оно веселее.
Автоматные очереди совсем рядом разорвали тишину.
«Вот черт! Нарвались хлопцы», — подумал Волохов. Два винтовочных выстрела — и автоматы умолкли.
Вскоре запыхавшийся Махоньков доложил:
— В церквушке сидели немецкие корректировщики, вот их карты.
— Они что, вас заметили?
— Нет, это они от скуки по воронам палили. Тут мы их и сняли.
— Понял, если бы не вороны… — начал было Волохов.
Махоньков аж покраснел:
— Да нет, командир, я их еще издали приметил, расселись, придурки, на крыльце, шнапс с огурчиками, лучок…
— Да, с лучком, говоришь…
— Ага, с лучком…
— Ну да ладно, давай карты, пойду подполковнику покажу.
Волохов пробрался к командиру полка, он лежал в проходе между могил.
— Привет, Волохов, я тут уже пристроился, глянь, кто у меня в соседях, надеюсь, люди хорошие?
Волохов действительно привстал, чтобы посмотреть, чьи могилки, но подполковник, рассмеявшись, остановил его:
— Не надо, я не собираюсь здесь оставаться. Что там?
Волохов развернул перед собой немецкую карту и показал Козыреву. Тот внимательно и долго смотрел, потом откинулся и сказал:
— Откуда у немцев такие подробные карты? Волохов, ты понимаешь, у них карты нашей земли лучше, чем у нас. Как это может быть? А данные нашего расположения? Они все о нас знают! Все! А мы о них ничего! Понимаешь, Волохов, ничего! — Подполковник замолчал, кусая от досады губы.
— Потому и гонит нас фриц…
— Ни хрена, били его и будем бить. Мне бы полк таких солдат, как у тебя, Волохов…
— Так будут, мы же есть, — твердо сказал Иван и придвинул к себе карту. — Так вот мы где… хорошо, ну и лады, — размышлял вслух Волохов. — А это, выходит, немцы, так… — продолжал Волохов, водя по карте заскорузлым пальцем.
— Ну-ка, дай гляну, стратег…
После изучения обстановки и доклада высланных вперед разведчиков было принято решение продвигаться в район Вязьмы, от которой их отделяло не более сорока километров, но чья это была теперь территория — неизвестно. Шли всю ночь, под утро вышли на дорогу Юхнов — Вязьма. Она была пуста — ни наших, ни немцев. До Вязьмы четыре километра — по карте определил Волохов. Они вышли на дорогу и зашагали к Вязьме. Через какое-то время их догнал грузовик с ранеными. Волохов остановил:
— Откуда?
— С под Юхнова, там немецкие танки прорвались, идут сюда.
— Раненых возьмешь?
— Сколь?
— Двое.
— Давай.
Козырев в машину грузиться отказался наотрез.
— Я с вами — и все. Не понесете, оставьте меня здесь!
Пока рядились, над дорогой самолет немецкий крыльями покачал, пронесся мимо, и на разворот. Разбежались, рассыпались вокруг машины. Летчик из пулеметов долбанул по полуторке так, что она факелом вспыхнула.
Ну вот, теперь нести придется еще шестерых, не бросишь же. Хорошо хоть носилки из кузова повытаскивать успели, позволил фашист, крыльями опять качнул и улетел. Волохов отдал распоряжения и пошел рядом с носилками подполковника.
Тот приветливо улыбнулся ему и развел ладонями — дескать, все одно по-моему вышло.
Волохов кивнул в ответ и спросил разрешения обратиться.
Козырев разрешающе кивнул.
— Хотел спросить, а можно, чтобы нас, взвод наш, вот как есть оставили, командира дали, а людей без расформировки чтоб?
— Выйдем к своим, я посодействую, а насчет командира зря ты, Волохов, ты и есть командир, я же тебя назначил…
— Товарищ командир, разрешите обратиться?
— Обращайтесь.
— Рядовой Бойко, водитель грузовика двадцать второго санбат…
— Говори, рядовой.
— Так я к тому, что уходить с дороги надо, вот-вот немцы явятся. Я когда из Юхнова выезжал, в него мотоциклетки и танки немецкие входили. Наших в Юхнове нет, только местная милиция да комендантский взвод отстреливались, ясно, что немцы ходом на Вязьму попрут. Так что уходить с дороги-то надо.
— Сколько танков видел?
— С десяток, и танкетки две или три, и еще мотоциклетки с пулеметами.
— Некуда нам уходить. Стоять здесь будем. Место удобное. Капитан! — позвал Козырев.
К нему быстро подошел капитан Комлев.
— Помоги Волохову оседлать дорогу. Перекрыть ее наглухо в этом месте, видишь высотку и там вон бугор хороший, туда пулеметы и пэтээры, что есть. Действуйте.
— Есть, — ответил Комлев.
— Есть, — ответил Волохов.
— Сколько у нас времени? — спросил у Волохова Комлев.
— А нету времени, капитан. Возьмите на себя пулеметные точки и штаб, а я людьми на передке займусь, хорошо?
— Хорошо… товарищ… — Капитан замялся, не зная, как назвать Волохова по должности.
— Замкомполка Волохов, — подал голос подполковник. — И проведи это приказом, я подпишу.
— Есть.
— Построить весь личный состав.
— Есть.
Волохов вышел к строю, солдаты стояли в три шеренги. На правом фланге развернули знамя полка. Солдаты вынесли раненого командира. Тот кивнул Волохову:
— Командуй.
— Здесь немца бить будем! — просто сказал Волохов, оглядев строй. — Всем, слушай мою команду, в колонну по четыре становись! Направо! Первая, вторая шеренги налево, третья, четвертая направо, зарывайся в землю пехота, в ней жизнь! Из нее вышли, в нее и уйдем, если надо! С гранатами на правый фланг. Пулеметы и противотанковые ружья в распоряжение капитана Комлева. Вперед! Быстрее, быстрее, мужики! Маскируйся чем можно. Надо немца как можно ближе подпустить…
Немецкая колонна показалась на взлобке дороги, за перелеском, через полтора часа. Этих полутора часов хватило для организации обороны. Люди окопались и приготовились к бою. Впереди колонны по дороге катились несколько мотоциклов с колясками, оснащенные ручными пулеметами. Они ехали медленно, внимательно всматриваясь в местность. Дорогу успели заминировать в двух местах, саперы лежали недалеко от полотна, не хватило провода, их тщательно присыпали листьями. Волохов наблюдал за немцами: «Нет, не заметят, главное, чтобы выдержали у парней нервы, молодые совсем саперы, пацаны совсем».
Мины были для танков, которые уже выползали из-за поворота дороги, зловеще покачивая хоботами пушечных стволов. Башенный люк переднего был открыт, немецкий офицер в фуражке открыто сидел в нем и курил.
— Махоньков! — просипел Волохов.
— Слушаю… — откликнулся солдат.
— Сможешь того, с папиросой?
— Смогу…
— Давай, только дождись, как он на мину наедет…
— Дак тогда уж поздно будет…
— Самый раз…
— Понял…
Взрыв фугаса под гусеницей танка и выстрел винтовки прозвучали одновременно. Немец осел в башню, его фуражка не успела скатиться с брони, как была высоко подброшена взрывной волной, вздыбившей танк. Колонна по инерции еще двигалась, когда рванул и второй фугас, подбросивший в воздух бронемашину. Танки остановились, и стволы их орудий пришли в движение. Немцы не видели цели, Волохов сам прошел по всем окопам и напомнил бойцам: «Без приказа не стрелять!» И сейчас они лежали и ждали команды. Мотоциклисты, остановившись метрах в ста от передовых окопов, всматривались, но, видно ничего не заметив, продолжили движение. Санитарная машина немцев, подъехав к танку, остановилась; следующий танк, объехав, прикрыл подорванный с фронта, остальные, объезжая горевшую бронемашину, двинулись дальше. Как только головной танк поравнялся с упавшей на обочине березой, Волохов дал команду: «Огонь!»
Ударившие в бортовую броню с близкого расстояния пэтээры зажгли сразу два танка, причем в одном детонировал боезапас и его разорвало, отбросив тяжелую башню далеко назад, на грузовики с пехотой. Танки останавливались, застопоренные горевшими машинами, выезжали с дороги, развертываясь веером. Из автомобилей, как семечки, сыпались немецкие солдаты, с ходу открывая огонь. Тут же разворачивалась немецкая легкая артиллерия — минометы.
— Умеют воевать, гады, — прошипел Махоньков, перезаряжая раз за разом винтовку.
Минометный обстрел не давал поднять голову, танки ползли, подминая под себя тонкие березы и кустарник, разрывы их снарядов быстро заставили замолчать пулеметные расчеты на высотке. Еще один танк, как будто наткнувшись на стену, встал и загорелся, но остальные, а их Волохов насчитал уже больше двух десятков, уже утюжили первую линию окопов. Люди гибли, но не бежали. Те, кто стоял здесь, уже набегались.
— Эх, артиллерию бы — танки как на ладони, — сокрушался Козырев, ему отрыли отдельный окоп на высотке, и он хорошо видел происходящее.
Волохов понимал, что еще немного — и немцы прорвут их рубеж, но что-то произошло. По атакующим танкам кто-то начал вести прицельную артиллерийскую стрельбу. Сразу загорелся еще один, а потом еще один танк, и немцы сначала остановились, а потом попятились назад. Пехота также стала отходить. В грохоте боя никто не услышал да и не увидел, как со стороны Вязьмы подлетели на конных упряжках и, развернувшись на косогоре за оврагом, прямой наводкой стали гвоздить по танкам четыре пушки.
— Крепко они нас выручили, — заметил Волохов, вытирая пилоткой мокрое от пота лицо.
— Надо узнать, кто такие, — сказал Козырев. — Отправь кого-нибудь…
Подполковник не договорил, небо взвыло и, казалось, потемнело от пикирующих самолетов. Немцы вызвали авиацию. Волохов в бессильной злобе ударил кулаком по брустверу окопа.
— Все, все кончено! — Он с болью в сердце смотрел, как немецкие летчики, пикируя, расстреливают в чистом поле артиллерийские расчеты, как бьются в судорогах раненые лошади.
Уничтожив пушки, воздушная карусель повисла над позициями и, как казалось Волохову, целую вечность поливала их свинцовым дождем. Когда самолеты ушли и немного осела смешанная с дымом пыль, немецкие танки уже утюжили первую траншею.
— Волохов! Живой?
— Живой.
— Капитана убило, ползи к нему, у него знамя полка на груди, забери и уходите.
— А как же вы, товарищ командир?
— За меня не думай, солдат, я им живым не дамся, главное — знамя, вынеси его, не дай надругаться гадам.
— Сделаю, товарищ подполковник.
— Ну вот и ладно, тогда я спокоен, верю тебе, Волохов. Вот еще, документы мои и письмо жене, выживешь, передай. Иди, немцы уже рядом.
Немецкие автоматчики, группами двигаясь за танками, добивали раненых и сгоняли в группу живых: оглушенных, контуженых, потерявших оружие, неспособных сопротивляться. Волохов дополз до лежавшего невдалеке на краю воронки капитана и, расстегнув его бушлат, забрал знамя. Он обернулся, чтобы дать знать об этом подполковнику, и увидел, как тот, кивнув ему, улыбнулся и выстрелил себе в висок из пистолета. Волохов пополз от дороги, сзади полз еще кто-то. Волохову некогда было выяснять, кто это, ясно — свой. Только выбравшись с открытого места, он остановился и дождался «попутчика». Это был Махоньков.
— А где Карев? — спросил его Волохов.
— Убит, — ответил солдат и отвернулся.
— Ты как?
— Цел.
— Тогда пошли, пока нас не заметили.
— Сколько ж мы от них бегать-то будем, а, командир?
— Пока не набегаемся.
— Или не отбегаемся. Бона, сколько уже отбегались.
— Ты чего предлагаешь?
— Да ничего я не предлагаю, надоело просто.
— Терпежа наберись, побегают и они от нас.
— Когда это будет?
— Махоньков, поверь, будет. И хватит болтать, накось, ты помоложе, знамя полка понесешь.
— Дак нет полка-то, весь вышел, товарищ командир, — горько сказал Махоньков, бережно принимая полотнище.
— Знамя вынесем — честь полка сохраним.
— Дак и не оставим же, — надежно засовывая его за пазуху, как выдохнул Махоньков и, быстро схватив винтовку, почти не целясь выстрелил.
С гортанным криком совсем рядом упал раненый немецкий солдат, пуля, вероятно, попала ему в легкое, он смотрел на них и пытался встать. Протягивая к ним руку, он что-то говорил сквозь пузырящуюся изо рта кровь.
— Бежим! — крикнул Волохов, и они побежали перелесками, не обращая внимания на выстрелы вслед.
И в этот раз им удалось уйти. Уже под Можайском они вышли на заградотряд, который останавливал отступавшие части и формировал из них подразделения в войсковую группу под командованием генерала Рокоссовского. Они вышли с оружием, документами и знаменем полка. Вопросов у офицера особого отдела к ним не возникло. Через несколько часов они были зачислены в группу истребителей танков и направлены в район Волоколамска для переподготовки и получения оружия.

* * *

— Сегодня какое число, месяц, год?
— Двадцатое октября одна тысяча девятьсот сорок первого года.
— Так, значит, вы не знали, что с двадцать второго июня этого одна тысяча девятьсот сорок первого года идет война с фашистской Германией?
Иронично улыбаясь, обнажая при этом покрытые желтым табачным налетом зубы, оперуполномоченный ОГПУ Власенков второй или третий раз произнес один и тот же вопрос. При этом он выпустил в лицо Пучинскому струю едкого дыма.
— Нет, не знали и не могли знать, в отчете все ясно написано, по нашему маршруту нет ни одного населенного пункта, у нас не было никакой связи. Мы вернулись согласно плану экспедиции…
— Вы опоздали на семь дней, а по законам военного времени это преступление! — зловеще улыбаясь, произнес тихо Власенков.
Пучинского прошиб пот. Его лицо дернула судорога, пальцы рук вдруг онемели. Он хотел что-то сказать, но Власенков вновь прервал его:
— Не все вы нам рассказали, не все, и в отчете своем тоже наврали, профессор!
— Я?! Как вы можете!
— Заткнись, профессор, мы все можем! — прошипел на него Власенков. — Если через полчаса я не увижу вот на этом листе бумаги подробное описание места, где находится золото, уворованное белогвардейцами у советской власти в годы Гражданской войны, ты, профессор, поедешь мыть золотой песок на Колыму!
Пучинский ошарашенно смотрел на гэпэушника, он действительно потерял дар речи. В мозгу стучал один вопрос: откуда его предположения стали известны здесь? Ведь об этом никто не знал кроме Нины, ну, еще он рассказал о своих предположениях в деканате… но это было в общих чертах, спонтанно… Идиот!
Пучинский схватился за голову руками:
— Идиот!
— Что ты сказал, сволочь? — привстал Власенков, его лицо посерело, глаза сузились до тонких щелей…
— Прошу простить, это я о себе, гражданин начальник, — пролепетал Пучинский.
Власенков вернул свое упитанное тело в кресло.
— Вот бумага, пиши, профессор, пиши, пока я добрый. На идиота ты не похож, понять должен, если это ты в своем отчете не указал, значит — укрывательство, то бишь пособничество врагам народа, а за это, сам знаешь, что полагается. А так сам доложил…
— Так я и хотел сообщить об этом, — пролепетал растерянно Пучинский.
— Вот и хорошо, вот и пишите, уважаемый, — сменил интонации Власенков, он вдруг стал добрым.
Его сочувственный взгляд обволакивал Пучинского, он встал и придвинул профессору бумагу и подал в дрожащую руку ручку. Пучинский несколько раз макнул перо в чернильницу и стал писать. Он не знал, что в соседнем кабинете, точно так же после допроса, обо всем писала Мыскова. Только потому, что их показания принципиально ни в чем не отличались, они встретились вечером дома.
Мыскова с заплаканными глазами и Пучинский с дергающейся от нервного тика щекой долго молча сидели не раздеваясь на кухне.
— Ниночка, прости меня, я идиот, рассказал обо всем на кафедре, кто-то донес, прости, родная.
Мыскова прижалась к Семену Моисеевичу, зарылась руками в его курчавую шевелюру.
— Семен, ты ни в чем не виноват, это время такое. Как бы упредить Вангола об опасности, они будут его искать.
— Не знаю, это невозможно… хорошо хоть Володька успел уехать, разве найдут они его… А и найдут, что он им скажет… только мои предположения… Господи, как ты была права, Нина…

Владимир, о котором так беспокоились Мыскова и Пучинский, ничего не знавший о происходящих в Иркутске событиях, спокойно ехал в жарко натопленной теплушке с такими же, как он, новобранцами. Он пришел в военкомат на следующий день по возвращении из экспедиции, и его сразу взяли. Знание картографии, почти законченное высшее образование — это решило его военную судьбу. «В артиллерийское училище», — размашисто написал на его деле начальник. Два часа на сборы. Эшелон уже стоял на станции. Куда повезут, не знал никто, куда-то под Москву, и ладно… Сопровождающий их сержант, чуть старше, чем они, по возрасту, держался с ними строго официально. Никто не видел, чтобы он улыбнулся. Может, потому, что недоставало у него переднего зуба… Военное обмундирование им еще не выдали, и только налысо обритые и потому сверкающие белизной головы — единственное, что их объединяло и одновременно отличало от вокзального люда, непонятно куда едущего и вообще откуда-то вдруг взявшегося, шатающегося разномастными толпами даже на небольших, раньше всегда безлюдных станциях Транссибирской железной дороги…
— Товарищ сержант, а когда нам форму выдадут и оружие?
— Придет время — выдадут.
— А когда нас на фронт отправят?
— Придет время — отправят.
— А когда?..
— Придет время — тогда…
— Да, сержант у нас что надо, грамотный, все знает… — шутили в теплушке.
Владимир как-то само собой все время был в центре внимания, его складная ловкая фигура и простое обветренное лицо с выгоревшими на солнце до белизны бровями, умение приспособить все, что ни есть вокруг, «для пользы дела», притягивало к нему людей. А когда он начинал рассказывать о своих приключениях в тайге, его слушали просто завороженно.
Даже сержант как-то подсел к ним и долго слушал, Владимир как раз рассказывал о своем злополучном купании, когда на него вышли бандиты и он остался живым только чудом, бросившись в стремнину реки.
— Я же один был, ну и купался нагишом, чего исподнее мочить, а тут эти гады. Уплыть-то от них удалось, а вот голышом в тайге, братцы, очень плохо…
— Да, мошка, поди, тебе струмент-то подпортила, — подначил кто-то под общий смех.
— Повезло, мошка уже отошла, но комар жару дал… — отшутился Владимир улыбаясь.
— Так кто же это был? — спросил кто-то из слушавших.
— Беглый уголовник, убийца по кличке Остап, и его подручные, тоже, наверное, зэки, я толком не знаю, их потом Вангол со своей группой настиг и уничтожил возле пещеры, жаль только, они, сволочи, успели старого охотника Такдыгана замучить до смерти. А он, старик этот, меня, дурня, искать вышел, да на них напоролся. Простить себе не могу, из-за меня он погиб…
— Ну, ты прям как Лев Толстой чешешь, не на фронт тебя надо, а прямиком в писатели… — с явной издевкой прогнусавил кто-то из темноты вагона.
Владимир замолчал, растерявшись от неожиданного нападения.
— Ну ты, а ну, умолкни, вошь канцелярская… — угрожающе поднялся один из парней.
— Тихо! — спокойно произнес сержант. — Ты там свое мнение оставь при себе, не хочешь — не слушай. Еще раз вякнешь — долго жалеть придется…
И, обратившись к Владимиру, спросил:
— Как ты сказал, Вангол с группой банду Остапа порешил?
— Да, а что?
— Знаком я с этими людьми был, с обоими…
— Товарищ сержант, вы знали Вангола? — удивился Владимир.
— Да и Остапа тоже довелось узнать. Не веришь? Ну-ка, помоги!
Сержант встал, расстегнул ремень и, повернувшись спиной, стал задирать гимнастерку. Кто-то из находившихся рядом помог, и все увидели на спине под левой лопаткой большой багровый шрам.
— Это Остап меня ножом в поезде убивал, да не смог, я двужильный, так врачи в госпитале сказали. Выжил. А вот Ванголу от души благодарен за то, что он этого гада порешил. На совести этого зверя не одна жизнь безвинно порушенная, хотя какая там у него совесть, не было у него ее никогда. Ну да ладно, теперь эта гнида уже никому зла не причинит. А когда ты Вангола-то видел?
— Дак вот недавно, две недели как расстались в тайге, мы с экспедицией в Иркутск, а он со своей группой на железную дорогу к Улан-Удэ пошел.
— Жаль, я тогда очень плох был, тяжелое ранение, не поговорил толком с этим Ванголом, но мужик он что надо. Я ведь через него жену себе нашел, сказал он мне — ждет тебя она и любит, я и поверил ему, и не ошибся, а мог бы мимо пройти, война, дескать… Вот так вот. Мало ли где встретишь его, поклон от меня передай и скажи, что помню его и всегда рад буду ему помочь. Может на меня положиться.
Все это сержант говорил при всех и в полной тишине. Только стук колес да его тихий голос. Когда он замолчал, все с облегчением вздохнули. Может, оттого, что поверили, что добро всегда побеждает зло, может, потому, что поняли, что есть настоящие верные друзья на этой земле.
Рано утром эшелон остановился. Владимир выскочил на насыпь, какая-то женщина подошла к нему и протянула кастрюльку с вареной картошкой:
— Возьми, сынок, только с печи, еще горячая.
— У меня денег нет, мамаша…
— Не надо денег, возьми, может, моего сынка Коленьку кто-то так же покормит, возьми, сынок. Возьми, у вас там есть куда высыпать, кастрюлька-то у меня одна только осталась…
Владимир взял из рук женщины кастрюльку, завернутую в полотенце, и передал в теплушку.
— Спасибо большое вам! — поблагодарил он женщину и пошел вдоль состава. Женщина перекрестила его несколько раз и долго смотрела вслед.
Владимир прошелся вдоль эшелона, набрал воды и уже шел назад, когда его догнал сержант:
— Погодь, парень, поговорить надо.
Владимир остановился.
— Тут это, вот какое дело. Нас сейчас особист собирал, ориентировку зачитывал.
— Какую ориентировку?
— Такую, Вангола и его людей ищут, враги они…
— Как враги? Кто враги? Они? — возмутился Владимир.
— Тихо говори, ты чё? Я, слава богу, и без тебя знаю Вангола, но на всякий случай ты больше про него в теплушке не трави. Про другое чё-нибудь заверни, ты на это мастак, а про него помалкивай, мало ли, народ всякий едет… Понял?
— Понял. Только ничего не понял. Как это может быть, чтобы…
— У нас все может быть, видишь, зуба нет. — Сержант пальцем показал пробоину. — Это вот особисты выясняли, не диверсант ли я немецкий, что эшелон под откос пустил. А я в этом самом эшелоне ехал, чудом вдвоем уцелели, а нас трое суток по мордам… У нас всякое бывает, пока разберутся — и шлепнуть могут. Так что помалкивай, парень, а то и до фронта можно не дожить.
Они вместе заскочили в уже тронувшийся эшелон.

В это время по всем районам страны, еще не занятым немцами, был отправлен срочный циркуляр о розыске и задержании Вангола, Макушева и Арефьева. Вернее, Вангола и двоих мужчин — фамилии их были неизвестны, поскольку ни Мыскова, ни Пучинский их не знали, только не очень точные словесные портреты и имена попали в циркуляр. Гэпэушники понимали, что шансов выловить этих людей в круговерти военного времени практически нет, но порядок есть порядок. Кроме того, в циркуляре было указано, что разыскиваются они в связи с хищением в особо крупном размере золотых и серебряных монет царской чеканки.
Через неделю протоколы допросов и другие материалы дела лежали на столе у Берии. Все, что касалось золота, обязательно и срочно докладывалось Лаврентию Павловичу. Неужели обнаружен золотой запас России?
Берия был зол оттого, что добыто очень мало информации, очень мало. Только то, что якобы один из этих людей, тот, что со странным именем, скорее всего зэковской кличкой Вангол, возможно, знает место, где лежит спрятанное колчаковским офицером Павловым золото, пропавшее бесследно в 1919 году.
Он взял следствие под личный контроль, и десятки, сотни людей его ведомства засучив рукава принялись за дело. Найти и взять живым, только живым и невредимым взять этого Вангола…
Через неделю на столе наркома лежало личное дело курсанта спецшколы разведывательного управления Игоря Сергеева, служебный псевдоним которого был Вангол. Он был родом из Иркутска, и это говорило о многом. По информационным данным, выпускник имел выдающиеся способности и планировался во внешнюю разведку, но в связи со сложной ситуацией был заброшен в составе группы в прифронтовые тылы для борьбы с диверсионными силами противника на Киевском направлении. Группа с задания не вернулась. Все члены группы, в том числе и Вангол, считаются без вести пропавшими. Спецкурьер с фотографией Вангола срочно вылетел в Иркутск, где подследственные Пучинский и Мыскова, задержанные до особого распоряжения, опознали Вангола. С этого момента операция по розыску и задержанию Вангола приобрела особый статус. Сверхважный — по определению самого генерального комиссара госбезопасности Берии.
Все, абсолютно все органы сыска во всех подразделениях всех ведомств были подняты на ноги, фотография Вангола была размножена огромным тиражом и доставлялась срочно. В сопроводительной было сказано, что разыскиваемый, особо опасный государственный преступник, должен быть взят живым, несмотря на любые потери при задержании. Только живым. Уже одно это требование с припиской о неукоснительном его соблюдении и персональной ответственности вызывало бешенство у оперов всех мастей советского сыска.

* * *

В Москву Арефьев прибыл в середине октября, начальник уголовного розыска, отправлявший группу Арефьева в командировку, уже давно был на фронте, новый начальник отдела, выслушав доклад Арефьева об уничтожении банды Остапа, долго пытался найти какие-то документы, потом махнул рукой:
— Ладно, я думал, ты на фронте давно, потом разберемся. Тут разнарядка: три человека от нашего отдела — в особый отдел армии. Ты как, не возражаешь?
— Если это на фронт, не возражаю.
— На фронт, не на фронт, не знаю, документы получишь в кадрах, приказ я сегодня подпишу. Давай, давай, дорогой, тут головняка столько…
Арефьев спустился в дежурку. Усталый сержант, дежурный по отделу, налил ему кружку крепкого чая. Пока он пил чай, поступило три звонка — два ограбления и убийство. Дежурные группы работали практически без отдыха.
— И так каждый день. Квартиры взламывают, народ из города бежит, все ценное с собой, их в подворотнях и на вокзалах режут. Уже расстреливаем на месте, по указу, если с поличным, а толку… Так что, считай, тебе повезло, лейтенант, на фронте, наверное, легче.
Только сутки пробыл Арефьев дома, рассказал все, выспался и убыл по новому месту службы. Особистом в заградотряд, который срочно направлялся в район Можайска для фильтрации личного состава и формирования из бойцов частей для обороны Москвы. По городу ползли слухи о том, что войска под Москвой отступают и немцы вот-вот начнут штурм города. Об этом ему рассказала мать. Он отшутился и не поверил.
На самом деле было еще хуже. Войск под Москвой для ее обороны не было вовсе. В этом Владимир убедился, когда получал инструкции в особом отделе «группы войск генерала Рокоссовского», как условно называли будущее войсковое соединение, которое и должно было любой ценой удержать врага на так называемых «дальних подступах» к столице. Передовые группировки немецких войск по сути беспрепятственно двигались к Москве и были уже в ста сорока — ста шестидесяти километрах. Немцы просто не поверили, что путь на Москву открыт. Они педантично подтягивали резервы, готовились к следующему броску, который стал бы, по их мнению, завершающим. Они невольно сделали паузу, которая нужна была Жукову и Рокоссовскому как воздух. Резервы из глубины России не успевали, необходимо было заткнуть огромную дыру, образовавшуюся во фронте прямо перед столицей, туда бросили все, что было. Даже самое ценное для армии — курсантов военных училищ Москвы и Подольска. Прошедшие подготовку будущие офицеры легли навсегда в промерзшие, выдолбленные наспех окопы с винтовками и гранатами против авиации и танков.
Немцы, уничтожая очаги сопротивления, теряли время, но не теряли свою живую силу. Потери наших войск были просто несопоставимы с потерями врага. Это были не плановые оборонительные потери, расписанные в академических учебниках, это были катастрофические потери при поражении. Поэтому немецкое командование и объявило на весь мир о взятии Москвы как о свершившемся факте.
Поспешили немцы, поторопились, в России так нельзя. Россия имеет необычайное качество — в самых тяжелых ситуациях находить силы для борьбы, и когда противник уже расслабленно предвкушает победу, он получает по зубам. Получает так, что еле уносит ноги с этой земли. Так было много раз в истории, даже в той, которую не укрывали, сжигая старославянские рукописи, немецкокровные российские императоры Романовы.
Германский Генштаб, состоявший из опытнейших военных, в отличие от пропагандистской кампании Геббельса, гнавшей армии вермахта вперед, с тревогой ожидал наступающих морозов, зная, что войска не имеют зимнего обмундирования, танки не приспособлены к боевым действиям в условиях русских морозов, запасов зимней солярки просто не существует. Об этом даже пытались доложить Гитлеру, но доклад не прошел дальше канцелярии рейхсминистра пропаганды. Зимовать армии должны в Москве — таков был категоричный приказ фюрера. И это была ошибка.
Владимир попал на сборный пункт под Можайском. Его определили на прием и проверку задержанных, выходивших из окружения на этом участке фронта. Установление личности, анализ документов на подлинность — штука не простая. Этому он обучался еще на спецкурсах школы милиции, что очень пригодилось ему сейчас. Главная задача — проверяя всех выходивших из окружения и отступавших солдат и офицеров, не пропустить вражескую агентуру, предателей и дезертиров. Выявлять всех подозрительных и задерживать до полного выяснения личности и всех обстоятельств. При этом максимально оперативно обрабатывать документы, устанавливать личности при их утере и… отправлять и отправлять на формирование новых воинских подразделений, которые должны были немедленно уходить на оборонительные рубежи, которые день и ночь строили под огнем и бомбами тысячи женщин, стариков и детей.
Получалось, что немцы перемалывали наших солдат значительно быстрее, чем их успевали отправлять на фронт. Эта мысль сверлила мозг Владимиру, но он понимал, что она опасна и поделиться этим ни с кем было нельзя. Просто поговорить. Что же происходит? Он пытался понять это во время допросов солдат и офицеров, нескончаемым потоком идущих через его кабинет. Но это была трудная задача. Мало кто знал правду. А кто и знал, молчал, кому охота голову подставлять под пули. За распространение паникерских слухов — тоже трибунал. Расстреливали дезертиров и паникеров рядом, в овраге. Там их раздевали до исподнего и стреляли в затылок. Шинели, сапоги, ремни и форму тут же упаковывали в тюки и увозили. Недалеко, в здание фабрики, где эту одежду стирали, чинили, и она выдавалась другим солдатам, кому могла еще послужить. Все происходило обыденно и не вызывало никаких эмоций. От этого Арефьеву, только что приехавшему из Москвы, было не по себе. Его просто жуть брала. На следующий день он подал рапорт с просьбой о переводе в строевую часть, на фронт.
Владимир долго сидел у штабного блиндажа. Ждал, думал, его вызовут и откажут в переводе. Как ни странно, его рапорт начальник подписал молча, не задав ни единого вопроса. Он просто посмотрел внимательно в глаза Арефьеву и подписал бумагу. Наверное, он понял, что этому лейтенанту лучше быть на фронте, здесь он не сможет. Когда Арефьев выходил из кабинета начальника, навстречу попался знакомый офицер связи особого отдела.
— Привет, лейтенант, держи ориентировку.
— Благодарю, не пригодится, получил назначение на фронт, — улыбаясь, ответил Владимир.
В тот момент он даже и предположить не мог, что протянутая ему бумага была ориентировкой по розыску трех особо опасных преступников — одного по кличке Вангол и двух с ним неизвестных. На листе бумаги он увидел бы сильно искаженное некачественной печатью фото Вангола и рисованные портреты двоих мужчин, даже отдаленно не напоминающих ни его, ни Макушева. Но он с улыбкой отклонил протянутую ему бумагу и остался в счастливом неведении.
К вечеру Арефьев был уже зачислен в одну из пехотных рот командиром взвода и убыл в расположение части. Какова же была радость Арефьева, когда доклад о прибытии у него выслушивал не кто иной, как капитан Макушев, недавно назначенный командиром роты полка, формировавшегося из бывших заключенных. Они дружески обнялись.
Макушев остался с людьми из эшелона еще во Владимире, где шло формирование полка, там после беседы с замполитом полка майором Безруковым и был зачислен в этот полк командиром роты. На подготовку и обучение людей ушло две недели, таков был приказ. Но и этот приказ был нарушен самим командованием — через десять дней они были брошены на защиту Москвы в район Волоколамска. Другого резерва не было, и затыкать образовавшуюся дыру пришлось их недоукомплектованному ни людьми, ни оружием полку. По разведданным, немцы были уже в двадцати километрах от реки Рузы, единственного естественного препятствия в этих местах. Как сообщала разведка, немцы двигались моторизованными колоннами исключительно по дорогам. Пешим строем, выгрузившись на каком-то полустанке, полк выходил на рубеж обороны, занимая позиции по восточному берегу Рузы. Никаких оборонительных сооружений, кроме местами плохонького, промытого ручьями эскарпа, подготовлено не было.
— И на том спасибо, — стоя на берегу, медленно проговорил комполка подполковник Зарубин.
Собрав командиров батальонов и рот, он распределил прямо на местности участки обороны каждого подразделения. Двое суток шли фортификационные работы, роты закапывались в землю. Макушев и Арефьев никогда не руководили такими работами, они понятия не имели, как нужно это делать. Среди командиров взводов и отделений было несколько фронтовиков, вернувшихся в строй после ранений. Вот они и руководили этими работами. Блиндаж штаба батальона еще не был готов, когда на том берегу реки появились немцы.
Они подходили к реке по дороге, мост на реке был давно взорван неизвестно кем, возможно, немецкими диверсантами, а может, нашими, поэтому им предстояло форсирование Рузы. Река еще не покрылась льдом, виднелись только забереги. Вода темной полоской рябила посредине, деля землю на нашу и уже не нашу. Немцы не стреляли. В некоторых местах, спустившись к реке, они выходили из машин и громко разговаривали, показывая на наш берег. Голоса были хорошо слышны, и было понятно, что они обсуждают. Потом подъехала автомашина с громкоговорителем, и из него полилась песня Руслановой «Валенки», пластинка была сильно заезжена, потому голос Руслановой похрипывал, но этого никто не замечал. После песни немецкий диктор, коверкая русские слова, предложил русским солдатам и офицерам сдаться, сложить оружие и разойтись по домам, где их ждут жены и дети. Коммунистов, комиссаров и евреев обезоружить и сдать немецким войскам за вознаграждение. Скулы сводило от желания заткнуть эту пасть, но приказа стрелять не было. Поговорив несколько часов, передатчик уехал и на следующий день работал на позициях соседей. Те долго не терпели, Русланову послушали и жахнули из сорокапятки точно в грузовик. Отговорился, жаль, «Валенки» больше не послушать…
Позиции ночью замело свежим снежком и тем самым замаскировало. Немцам даже с воздуха — низкая облачность спасала — трудно было понять систему оборонительных сооружений, тем более что их практически не было. Комполка Зарубин не понимал, как держать оборону без артиллерии, без тылов, без… без… без… На этот вопрос ему ответил комдив Панфилов, заглянувший по-соседски на чашку чаю.
— Делайте вылазки, бейте его из засад на дорогах, он по лесу не ходок, чего его ждать, пока попрет. Создавайте боевые группы — и за реку, он совсем обнаглел, против нас на десять — двенадцать километров немцев практически нет. Только по дорогам и деревням. Дороги минировать и засады, а деревни жечь надо. Лишать их теплого крова. Жалко деревни, но надо! Немец без теплых подштанников в окопах сидеть не сможет. Подумай, подполковник.
При этой встрече присутствовал Макушев, он как раз находился в штабе. Ему понравилось то, о чем говорил Панфилов, и сразу захотелось создать боевую группу в своей роте.
— Действуй, капитан! — одобрил его комполка.
Через два дня Макушев лично повел группу на боевое задание. В нее вошли отобранные из числа добровольцев солдаты, сорок один человек. Для этой группы тыловики где-то добыли белые маскхалаты и лыжи. В ночь они ушли. В десяти километрах, в деревне Выселки, были немцы. Напасть и уничтожить врага и боевую технику — такую ставил задачу комполка Зарубин капитану Макушеву. Ночью подошли к деревне, заложили мины на выезде, сняли тихо часовых, дремавших около машин, и пошли по хатам. Более ста гитлеровцев было уничтожено в том бою, сожгли несколько автомашин, назад ехали на немецком грузовике. Немецкий офицер, захваченный в плен, спал непробудно в кузове под ногами. Он проснулся и пришел в себя только в наших траншеях. Накануне он праздновал свой день рождения и пил русскую водку — самогон. Ему было плохо, и он никак не мог понять, что он в плену. Когда понял, ему стало еще хуже. На допросе он вел себя с достоинством, отказавшись отвечать на вопросы. Когда его вывели на бруствер и за его спиной клацнули затворы винтовок, он повернулся и закричал:
— Хайль Гитлер!
«Вот сука, на испуг его не возьмешь», — подумал тогда Макушев и дал команду конвоировать немца в штаб дивизии.
— Там спецы из тебя дух-то выбьют, запоешь, гад.
Деревню Макушев жечь не стал. В каждой хате были люди — старики, женщины, дети. Что с ними станет, если жечь? Зима на дворе. В штабе об этом не спросили, а за смелую вылазку похвалили. Сам Рокоссовский пожал ему руку, наградное представление, сказал, подпишет. Перед этим он подписал расстрельный приказ по дивизии. Двое самострелов были расстреляны перед строем. Это видел и пленный немец, он цокнул языком и сказал что-то по-немецки. Рядом был переводчик, и Макушев спросил его о том, что сказал пленный обер-лейтенант.
— Он сказал: «Все напрасно, перед смертью не надышишься».
— Это он про себя?
— Нет, думаю, это он про нас.
— Ни хрена. Это он ошибается…
— Он абсолютно уверен в скорой победе Германии и в том, что наши с тобой дети будут рабами его детей.
— Чё, ему голову свернуть! — угрожающе двинулся к немцу Макушев.
— Оставь, капитан, она у него и так повернута. Другим сворачивай, эвон их сколько прет. А этот отвоевался, поедет лес валить. Там ему объяснят, в чем его ошибка.
Немецкий гауптман Кранке действительно поймет, в чем была его ошибка, только там, в лагерях, в Сибири, когда увидит, как необъятно велика Россия. Какие просторы Русской земли еще вообще не тронуты и не раскрыты. Когда ему, идущему в длинной колонне пленных через затерянную в лесах деревню, протянет кусок хлеба русская пожилая женщина, может, потерявшая уже своих сыновей в этой войне. И он возьмет этот хлеб и скажет по-немецки «спасибо». В это мгновение в его мозгу что-то перещелкнется, и он вдруг поймет, как он ничтожен и слеп и как велика эта незнакомая ему женщина. Его охватит боль стыда и ужас за всю им прожитую уже жизнь. Ему захочется встать перед ней на колени и попросить прощения, и он сделает это, но сделает значительно позже. И она утрет слезы и улыбнется ему. И только тогда ему станет легко и спокойно.
Макушев возвращался к себе на штабной полуторке, которая была загружена боеприпасами. Выехали утром, затемно, но задержались из-за поломки, и уже на подъезде к тылам полка несколько «мессершмиттов» атаковали их. На проселочной дороге, изрытой воронками, грузовик перевернулся. Макушев был ранен осколком в плечо и руку, сильно ушибся при падении из кузова. Его подобрали разведчики, возвращавшиеся с задания, и довезли до санбата.

Майора Краскова вызвали в разведуправление Генштаба РККА прямо из штаба дивизии. Комдив руками огорченно развел. Только дела наладились… Он был очень доволен работой своего нового начальника дивизионной разведки: редких качеств человек и талантливый организатор. Жаль терять таких военспецов; попробовал удержать было через штаб армии, но его даже не выслушали до конца — приказ есть приказ, да еще из Москвы…
С осени его перебрасывали из одной дивизии в другую, разведка в ходе лета — осени сорок первого года несла огромные потери. Кадровые офицеры были на вес золота, поэтому срочный вызов Краскова в Москву мог значить только одно: очередной перевод куда-нибудь латать дыры. Иван Иванович был недоволен, он был человек основательный и привык доводить начатое дело до конца. Бесконечные перемещения не позволяли этого. Он уже высказывал свою точку зрения по этому вопросу своему начальству, но получил только назидательное: «Куда партия пошлет, там и служи!»
Однако на этот раз Иван Иванович ошибся. Его арестовали. Прямо на проходной обезоружили и повели в один из следственных блоков третьего отдела управления. Через полчаса ожидания в стоячей камере, есть такие каменные стоячие гробы, его повели на допрос.
— Курсанта школы разведуправления Игоря Сергеева, конспиративное имя Вангол, вы курировали? — вежливо задал вопрос полковник О ГПУ, сидевший за обитым железом столом в небольшой комнате без окон.
— Так точно, курсант Вангол — один из лучших по всем показателям разведчик-диверсант, в составе разведгруппы особого назначения пропал без вести в июне — июле этого года.
— Объявился ваш «без вести пропавший». И очень далеко от линии фронта. Ваш воспитанник курсант-диверсант — дезертир и особо опасный преступник. Поэтому у нас возник вопрос: как это вы, кадровый разведчик с большим стажем, не разглядели врага? Не просто не разглядели, а обучили его всем премудростям диверсионной работы, сделали его, как вы сами признаете, одним из лучших. Каким образом это произошло? Что вы можете пояснить по этим вопросам, Красков?
— Ничего, пока не ознакомлюсь с материалами, свидетельствующими о том, что вы мне сказали, полковник, — твердо ответил Иван Иванович, прямо глядя в глаза полковнику.
Полковник долго, изучающе смотрел на стоявшего перед ним седого майора разведки, затем, ухмыльнувшись, ответил:
— Хорошо. Вот материалы дела. Особо секретно. Даю вам полчаса на ознакомление.
Он встал из-за стола, оставив на нем тонкую папку с документами, и вышел из комнаты.
Майор прошел за стол и сел. Он спокойно придвинул к себе и открыл папку. Через полчаса полковник вернулся, в руках он нес планшет, ремень и портупею с пистолетом Краскова.
— Сидите, майор.
Он прошел и положил принесенные с собой вещи майора на стол перед ним.
— Давайте без сантиментов. Как вам стало ясно из материалов дела, речь идет об особо важных государственных интересах. Хотя, как вы понимаете, в основе лежат предположения и косвенные улики, однако одно только то, что фигурантом дела является хорошо подготовленный сотрудник вашего ведомства, а это неоспоримо, требует тщательной проверки предположений. Это не только обоснованное логически, необходимое следствие, это прямой приказ оттуда. — Он указал пальцем вверх. — Только что поступила директива от самого Лаврентия Павловича поручить дальнейшее следствие по этому делу именно вам, майор.
Полковник ухмыльнулся.
— Вы, так сказать, его породили, вам его и, так сказать… все инструкции по полномочиям вот здесь. — Он вытащил из френча сложенный вчетверо лист бумаги и положил на стол. — Так что желаю успехов.
Полковник небрежно козырнул и, резко повернувшись, вышел из комнаты.
Конвоир, который привел майора, заглянул в комнату и спросил:
— Я вам нужон?
— Конечно нужон! Кто меня из этих катакомб выведет?
Особая оперативная группа по розыску преступной банды Вангола под общим руководством майора разведуправления Краскова была набрана из наиболее опытных оперативников, в основном по его, Ивана Ивановича, выбору. Красков понимал, что от качества работы группы зависит не только эффективность выполнения оперативно-разыскных задач и скорейшее достижение результата, но и его собственная судьба. Ему это дали понять. Из разведки на пенсию не уходят. Он хорошо помнил этого смышленого парня, на занятиях он, казалось, схватывал мысли инструкторов и преподавателей на лету. Прекрасно и быстро усваивал материал. Великолепная физическая подготовка и поразительные навыки стрельбы курсанта Вангола радовали тогда Ивана Ивановича, теперь это его очень тревожило. Приказ был однозначен: поскольку тот является единственным носителем сверхважной информации, взять Вангола необходимо только живым. А это уже сама по себе была непростая задача. Но как его вообще найти? Где его искать?
— Невыполнимых задач не бывает, — повторил вслух самому себе майор истину, которую всегда вкладывал в голову своих учеников. — Не бывает. Коль задача поставлена, она может и должна быть выполнена. Нужно только правильно распределить силы и использовать все возможности.
Сил было достаточно, возможности же майора, согласно особому распоряжению, были практически неограниченны. Иван Иванович отбросил в сторону свои эмоции, а он ловил себя на мысли, что не верит в преступные действия своего ученика, и принялся за разработку плана мероприятий по выявлению и захвату Вангола и его не установленных еще подельников.

* * *

— А вы думали, будет легко?
— Нет, я много читал о Русском Севере и был готов к трудностям. Только поэтому мне удалось выжить. Мало того, я же сделал открытие не то чтобы мирового масштаба, можно без всякого преувеличения сказать — планетарного, галактического масштаба.
— Гюнтер, вас чуть не прирезали зэки, а вы мне о каком-то открытии.
— Да, да, Вангол, я обязан вам жизнью, но ради великого Господа поверьте мне. Я открылся уже однажды русскому, то есть советскому офицеру, это было в лагере на Лене, есть такая река, он не поверил мне, он посчитал меня сумасшедшим и запер в штрафном бараке. Я там чуть не умер от холода.
— Гюнтер, как вы могли открыться советскому офицеру? Вы же офицер СС. Это предательство, — спокойно проговорил Вангол, глядя в глаза Гюнтеру.
— Вы не понимаете, сейчас уже не важно, кто я и где я, и вообще, все, что происходит в мире, то есть в нашем мире, не так уж важно. Поэтому это никакое не предательство. Я сделал открытие, важность которого значительно выше всего, что сейчас происходит.
— Гюнтер, или вы мне объясните, что это за открытие, которое вы совершили, будучи в советских лагерях, или я тоже подумаю о вашем лечении у психиатров. И еще. Вас могут расстрелять за предательство, не принимая во внимание ваши доводы, понимаете вы это?
— Вангол, я не предатель, поймите, просто интересы рейха, фюрера и арийской нации сейчас настолько незначительны, что ими можно пренебречь. То, что я видел там, где я был, меняет коренным образом все в нашем мире. И это необходимо предать гласности. Это должны узнать правительства и лидеры всех стран. Это остановит все войны и конфликты, понимаете?
— С трудом, Гюнтер, так расскажите, у нас есть время.
Весь этот диалог проходил в маленькой комнатке, которую снял Вангол у хозяйки дома на окраине Боготола, заплатив ей золотой монетой из пещеры.
— Хорошо, Вангол. Кстати, у вас какое-то странное имя, вы немец?
— Гюнтер, Вангол — это псевдоним, неужели не ясно?
— Ах да, да, что это я. Вы же разведчик… Так о чем я?
— Гюнтер, вы говорили о каком-то сногсшибательном открытии…
— Да, только поклянитесь выслушать меня до конца. Как бы вам ни хотелось меня остановить, вы не сделаете это.
— Хорошо, Гюнтер.
— Нет, поклянитесь.
— Хорошо, я клянусь, что выслушаю вас до конца.
— Тогда слушайте.
Гюнтер во всех подробностях рассказал Ванголу о том, как он пришел к выводу о необходимости экспедиции в район верховьев реки Вилюй. Экспедиция была подготовлена по распоряжению и под личным контролем рейхсфюрера СС Гиммлера — это Гюнтер несколько раз повторил Ванголу, подчеркивая весомость своего чисто научного предположения.
В чем заключалось это предположение и на чем оно было основано, Гюнтер рассказывать не стал, пояснив, что это очень сложно, но вывод был таков: Земля от разрушения охраняется высшими силами Разума, которые имеют мощные энергетические установки в некоторых точках земли. Несколько таких точек находится на дне Мирового океана, и доступ к ним невозможен, а одна как раз в районе реки Вилюй в сибирской тайге России. Это подтвердилось не только его вычислениями и расшифрованными записями древних писаний, но и историческими фактами современности. Так называемый Тунгусский метеорит, падавший на землю в районе притока сибирской реки Енисей Подкаменной Тунгуски, был не чем иным, как очень крупным астероидом, способным при падении нанести катастрофические разрушения планете. Так вот, этот астероид был уничтожен энергетическими пушками колоссальной мощности, буквально расщепившими вещество астероида на атомы, естественно, это сопровождалось огромным выбросом световой и тепловой энергии, то есть мощным взрывом в атмосфере, но последствия этого взрыва ничтожны и не опасны для планеты. Тем более что на землю фактически не упал ни один грамм иноземного вещества. Неоднократные попытки обнаружить осколки этого огромного «метеорита» успеха не имели, хотя место, над которым произошел взрыв, установлено абсолютно точно.
Поваленная и сожженная на несколько сотен километров вековая тайга под эпицентром взрыва осталась стоять на корню, приняв ударную волну вертикально сверху, деревья сгорали стоя. Огромное количество гипотез, проверенных Гюнтером, не выдерживали критики. Именно его предположение нашло свое подтверждение в древнейших манускриптах, доставленных из Тибета. Гюнтер не стал зачитывать выдержки из Вед, но в общих чертах описал то, что в них было иносказательно зафиксировано. Земля имеет более сложное, чем все думают, строение, более того — она живое творение Бога. И она защищена от разрушений специальными глобальными системами, управление которыми возложено на цивилизации более высокого уровня.
— Так что, на Земле существуют еще и другие цивилизации? — без всякой иронии спросил Вангол.
— И да и нет, но именно они управляют этими системами, и в этом я имел возможность убедиться лично.
— Вы лично?
— Да, дорогой Вангол, и это произошло так. Можно я расскажу по порядку все то, что было со мной там, на берегу притока Вилюя, после бегства остальных членов экспедиции?
— Если можно, то вкратце скажите, когда и как вы вообще оказались в тех краях.
— Нашу экспедицию доставили подводной лодкой в море Лаптевых и высадили на лед недалеко от берега. Лодкой же были доставлены снегоходы, собранные там же техсоставом, сопровождавшим экспедицию. Это было в марте 1941 года, а в апреле мы уже были на месте…
И Гюнтер рассказал Ванголу все о тех событиях, которые произошли до ухода членов экспедиции.
— И вот я остался один. — Гюнтер задумался, задрожавшими вдруг пальцами он взял папиросу и закурил.
— Может быть, продолжим завтра? — осторожно спросил Вангол.
— Нет, нет, слушайте, мне обязательно нужно все вам рассказать, обязательно, эту тайну нельзя потерять, мало ли что может со мной произойти в этой жуткой стране.
— Ну что вы, Гюнтер, вы же со мной, ничего плохого с вами не случится.
— Нет, Вангол, прошу вас, вы же поклялись дослушать до конца, — заволновался Гюнтер. Его лысая голова покрылась испариной. Глаза заблестели, готовые наполниться слезами.
— Продолжайте, Гюнтер, я слушаю.
— После ухода всех я ждал два дня и две ночи, тайно надеясь, что они вернутся. Но, видимо, напрасно.
Они не вернулись, и дальнейшая судьба их мне неизвестна. Бессонной ночью я думал о том, что же это за тоннель и какова природа этого воздушного потока, вынесшего нас оттуда в мгновение ока. Еще мне показалось, что воздух, который нас выбил наружу, был насыщен какими-то запахами… Знаете, я ездил в студенческие годы на извозчике в университет, и вот господин на козлах очень сильно душился каким-то дешевым одеколоном. От него несло прямо на пассажиров в коляске. Так вот тот воздух, вернее, запах того воздуха напомнил мне того господина. Это навело меня на некоторые предположения, но я ошибался. Однако пройти тоннель я решил, чего бы это мне ни стоило. Я перенес палатку ближе к входу в тоннель и стал наблюдать, как часто происходят выбросы воздуха. Неделя наблюдений не принесла никаких результатов. Я набрался терпения и ждал, и дождался, выброс произошел вечером, а ночью в небо ушел светящийся шар, подобный тому, какой мы наблюдали с Гансом Вернером, царствие ему небесное.
Я понял, эти события как-то связаны. Я решил рискнуть, полагая, что выбросов не будет ближайшие несколько суток. Взяв самое необходимое, несколько оставленных мне фонариков, веревку и альпийский молоток, я пошел в тоннель. В этот раз я шел быстро, почти бежал, заранее сбросив с себя лишнюю одежду. И я достиг цели. Я уперся в гладкую металлическую сферу, наглухо перекрывающую тоннель. Да и сам тоннель изменился, примерно около километра он был тоже уже металлический. Я стоял перед этой выпуклой в мою сторону, гладкой, отдающей синевой в свете фонаря сферой и не знал, что делать. Я понимал, что передо мной неизведанное и явно неземного разума творение. Успокоившись, я стал изучать поверхность этой сферы и нашел еле заметный стык двух половин.
Он был абсолютно пригнан. Половины, вероятно, расходились в стороны, открывая проход. Тогда я продолжил исследование. На стене тоннеля левее, на уровне моей головы, я увидел несколько продавленных в металле знаков. Они что-то напоминали мне, но я не мог вспомнить. В слабом свете фонаря бликующий металл искажал рисунки. Пока я размышлял о том, что бы это значило, послышался слабый шорох у меня за спиной. Я похолодел от страха, в тоннеле я был один… и вдруг какой-то звук. Оглянувшись, я осветил стену тоннеля напротив и увидел что-то похожее на панель с кнопками. Только эти кнопки были размером с ладонь. Я пригляделся, на кнопках были знаки. Холодок прошел по моей спине еще раз, эти знаки были не чем иным, как рунами. Вы знаете, что такое руны?
Вангол честно ответил:
— Нет.
— Я расскажу вам о них, но позже, но то, что я увидел и понял, воодушевило меня. Я положил ладонь на кнопку с руной РАЙДО, эта руна означает дорогу, путь, предназначение, и слегка нажал. Несколько секунд, затаив дыхание, я ждал, и оно произошло. Сферы мягко и бесшумно разошлись, и тоннель залило ровным голубым светом. Я, не раздумывая ни секунды, шагнул туда, и сферы сомкнулись за моей спиной. Я оказался в небольшом круглом зале, метров шести-семи в диаметре, в центре которого находился цилиндр, который занимал практически весь объем, как бы пронизывая этот зал, оставляя кольцевую дорожку вокруг. Я не видел источника, но весь зал и поверхность этого цилиндрического объекта как будто сияли мягким голубоватым светом, каким-то неведомым образом излучая его. Медленно обходя объект по кругу, я старался тщательно осмотреть всю поверхность, в надежде обнаружить рунические знаки, и тут, с уже знакомым для меня шорохом, передо мной открылась, уйдя назад и в сторону, овальная дверь. Ранее признаков ее я на изучаемой поверхности абсолютно не заметил.
— И вы вошли? — не выдержав паузы Гюнтера, спросил Вангол.
Гюнтер улыбнулся:
— Я рад, вы верите мне, я вижу. Да, Вангол, я вошел внутрь. Дверь закрылась, и я с интересом наблюдал, как специальные механизмы очень простым способом абсолютно надежно герметизируют ее. Я оказался в помещении, похожем на капсулу, освещенном тем же спокойным светло-голубым светом. Передо мной находились расположенные кругом, как лепестки цветка, ложа, похожие на удобные кресла. Меня как бы приглашали устроиться в одном из них. Оно пульсировало светом, в отличие от шести других. Я шагнул и, опустив на пол свои инструменты и фонари, сел в это кресло. Оно, как живое, приняло форму моего тела, и медленно и осторожно мои руки и ноги, и вообще все тело оказалось крепко зафиксировано в нем пластичными обволакивающими лентами. Я почувствовал, что мое тело пронизывает какой-то мгновенный холод, стремительно сменившийся волной жара, прошедшей от пальцев ног до макушки. Я увидел, как моя одежда тает и исчезает. Мне стало страшно, я увидел свое обнаженное тело, распластанное в кресле, в овальном отражении зеркальной поверхности потолка. Но затем на месте испарившейся одежды каким-то образом появилась тонкая облегающая ткань, прикрывшая мою наготу, и даже ступни ног оказались обуты в оригинальные бежевые туфли, я потом оценил их непревзойденные качества. Все это происходило в полной тишине, нарушаемой только звуком моего взволнованного дыхания.
На тот момент мне вдруг подумалось: «Может быть, все это сон?» Но я не мог даже ущипнуть себя.
— Может, и правда вам это все снилось, Гюнтер? — улыбнулся Вангол. Увидев реакцию рассказчика, Вангол примирительно поднял руки, дескать: верю, верю. — Я вот чаю сейчас покрепче сварганю и продолжим.
— Хорошо, во рту что-то пересохло.

Так уж происходит в этом мире. Сплошная несправедливость. Рядовой Волохов, выведший из окружения свой взвод, командовавший почти батальоном в бою под Вязьмой, был назначен вторым номером в расчет противотанкового ружья, а первым номером был назначен рядовой Махоньков.
— Теперь ты командир, Махоньков, а потому обязан заботиться о личном составе, где мой котелок с горячей кашей? — подтрунивал над Махоньковым Волохов.
Махоньков только краснел и улыбался в ответ.
— Да какой я вам командир, а заботиться — эт пожалста. — И Махоньков пулей летел на раздачу с двумя котелками.
Он просто души не чаял в Волохове, любил и уважал его, как родного отца. Тем более что родного отца Махоньков и не помнил, умер его отец в начале двадцатых годов. Махоньков был вообще против такого решения, даже подошел к начальнику курсов, пытался объяснить, что первым номером должен быть Волохов и вообще Волохова надо ставить командиром, за что схлопотал два наряда вне очереди. За что? За то, что «шибко умный».
Командир роты, куда оба попали после кратких курсов переподготовки, принял их холодно.
— Окруженцы, топайте во второй взвод к лейтенанту Григорьянцу.
Там их встретили весело, командир взвода показал их огневую позицию в хорошо отрытой траншее и накормил ужином.
— Нам истребители танков во как нужны, — полоснув ребром себе по горлу, сказал лейтенант, улыбнувшись белоснежной улыбкой из-под черных усов. Его слегка выпуклые карие глаза светились искренней радостью и гостеприимством.
— С таким командиром воевать можно, — заключил Волохов, выходя из блиндажа и обращаясь к Махонькову. Тот согласно кивнул.
Было холодно, ветер катал чертополох по присыпанному снегом полю, в темноте ночи было непонятно, где фронт, а где тыл. Везде темно и везде тихо. Волохов постоял в траншее, докуривая в рукав самокрутку.
«Сколько еще этой тишине быть?» — думалось ему.
Уже отвык от тишины, не спится, если тихо. Он прошел по траншее, дошел до часового, тот не спал.
— Чё шатаесси?
— Не спится.
— Дак постой за меня, а я посплю.
— Ты на посту, вот и стой, а не болтай! — почему-то обозлился на часового Волохов.
Он постоял еще немного, подышал морозным воздухом и спустился в землянку. Свет от самодельной лампы, сделанной из малокалиберной снарядной гильзы, слабо освещал помещение, набитое людьми до отказа. Спали везде, где только можно было притулиться. Волохов присел у входа в землянку, кусок плащ-палатки, что был вместо двери, трепыхало ветром. Запахнувшись в шинель, Иван закрыл глаза и сразу уснул. Этому он приучил себя еще в лагерях. Там, как и на фронте, ценилась каждая минута сна, а тепло там стоило жизни. Не просохли портянки, сброшенные кем-то с сушилки, и на следующий день ты отморозил ноги, а еще через неделю — покойник. Здесь было не лучше, только смерть от отморожения пока никому не грозила, морозы еще не пришли, зато от простуды страдали многие. Махоньков, увидев, где уснул Волохов, осторожно укрыл его своей шинелью и вернулся на свое место, там надышали, там было тепло. А Ивану снился сон, будто он идет по свежескошенной траве, а у стожка стоит девушка. Она улыбается и протягивает ему косу со словами: «Ты что остановился, смотри, сколько еще травы, на, коси еще».
Иван берет косу и видит, что глаза у девушки разного цвета и это не просто девушка, а медсестра, та, еще та медсестра, и она, улыбаясь, протягивает к нему руки и говорит: «Я так скучаю по тебе, Иван…»
Утро пришло с грохотом артналета, немецкие пушки били откуда-то издали, их огонь корректировала «рама», самолет-разведчик, который спокойно кружил над нашим передним краем. Снаряды сначала ложились с недолетом, а потом плотно накрыли позиции, выворотив наизнанку несколько землянок и блиндажей.
«К бою!» — услышал команду Волохов, пережидавший артналет на дне траншеи, крепко присыпанный землей от рванувшего рядом снаряда. В голове бухало и свистело от контузии, но он команду услышал и стал выбираться. Махоньков выскочил из землянки и помог Волохову, они побежали к своему окопу. По полю, в утреннем морозном тумане, к ним, неправдоподобно медленно, ползли немецкие танки.
— Патрон! — услышал Волохов.
— Есть патрон, — автоматически ответил он, подавая бронебойно-зажигательный патрон.
Махоньков выстрелил, он даже видел, как голубым огоньком сверкнуло по броне танка, но танк продолжал двигаться.
Еще выстрел, еще, но железный зверь, рыча и выбрасывая раз за разом черный выхлоп, полз вперед, срывая траками с земли нетронутый снег.
— Бей по гусенке! — крикнул Волохов.
Махоньков выстрелил, танк споткнулся и, потеряв одну гусеницу, развернулся, подставив борт. Махоньков выстрелил, и через мгновение клубы дыма вырвались из смотровой щели танка.
— Есть сволочь, горит! — заорал Махоньков.
— Смотри левее.
— Вижу!
— Бей его!
Махоньков стрелял и стрелял. Еще один танк задымил и затих перед самыми окопами. Но на этом все для них и закончилось. Мина разорвалась сзади, изрешетив осколками обоих. В кровавом тумане полузабытья, куда он провалился, Волохов едва понимал, что его кто-то тащит. Он слышал стрельбу и разрывы, набившимся за шиворот снегом жгло шею, он видел, как, отстреливаясь из пистолета, ротный, волоча ногу, отползал по снегу, стреляя в бронированную громаду, которая шла на него, лязгая гусеницами, неотвратимо и страшно, потом он перестал себя чувствовать. Волохов не знал, что бой шел не больше часа. Очнулся он в блиндаже. Санитары снимали с него гимнастерку, вернее, то, что от нее осталось.
— Извини, браток, пришлось резать. Вся спина в дырах. Ты это, держись, раны-то неглубокие, заштопают, — говорил тихо пожилой санитар.
Рядом лежали, стояли и сидели раненые, медсестра Анечка, как ее все звали, по очереди перевязывала их, а слезы катились из ее глаз. Она не вытирала их, ведь руки в крови, просто молча плакала, не обращая ни на что и ни на кого внимания. Волохов боли не чувствовал, вся спина просто ушибленно ныла, он взглядом спросил санитара: «Что это она?»
Тот взглядом показал в темный угол. Там под шинелью лежало тело ротного, старший лейтенант погиб в этом бою.
«Видно, любила девка старлея, эх, война…» — подумал Волохов.
— Чё там? — спросил он у санитара.
Санитар коротко рассказал, что немецкая пехота, шедшая за танками, была отсечена внезапной атакой во фланг. Атаковали их, прямо с марша, роты подходившего на передовую пополнения. Немцы отошли, оставив в поле много трупов и четыре сгоревших танка.
— Что ж, и то ладно, — подытожил Иван, — не все им наши морды бить, мы тоже можем.
Иван не спрашивал про Махонькова, не хотел услышать горькую правду, не хотел. Ему об этом сказали.
— Пэтээр ваш там, коло входа, ребята принесли, вроде целый… — сказал санитар, не глядя в глаза Волохову.
Волохов после перевязки встал, ран было несколько, но неглубоких, контузия, сжимавшая, как тисками, голову и не дававшая дышать, отпустила. Он вышел из землянки, взял пэтээр и спустился в траншею. Столкнулся там с комвзвода. Григорьянц, увидев Волохова, улыбнулся ему и серьезно сказал:
— Какие вы молодцы — видел, два танка сожгли! Буду писать представления к орденам.
— Не успеешь, лейтенант, вона, они опять полезли.
— Ничего, отобьемся, напишу. Знаю, ты один остался, бери меня в напарники, я тоже хочу их жечь.
— Тебе взводом командовать надо, я сам управлюсь.
— Уверен, что управишься, но я все же пришлю второго номера…
Первые мины ударили по позиции, и понеслось, поехало месить землю с небом. С нашей стороны ударила артиллерия. Волохов давно, с первых дней войны, не слышал такого хорошего грохота за своей спиной. Он поднял глаза и увидел, как взрывы снарядов взметнулись там, где, вываливаясь из лесополосы, выползали немецкие танки.
«Вот и славно», — подумал Волохов, когда сзади кто-то свалился к нему в окоп.
— Разрешите доложить?
— Ты чего?
— Вот, по приказу комвзвода к вам заряжающим…
Волохов видел перед собой совсем юного мальчишку, курносого, веснушки как будто обсыпали его нос и щеки. Волохов еле сдержал улыбку. Мальчишка-школьник, одетый в военную форму, которая была ему явно велика.
— Как звать-то тебя, заряжающий?
— Ванька, то есть боец Иван Силантьевич Иванов…
— Хорошо, боец Иванов, давай учиться, пока наши немцам жару дают, небось успеем, — сказал Волохов.
«Как он на фронт попал? Кто его сюда пустил?» — вертелось у него в голове, пока он разъяснял, как и что надо делать второму номеру истребителя танков. Парень слушал внимательно, прошептывая про себя губами все то, что рассказывал и показывал ему Иван.
Атака немцев захлебнулась не успев начаться, не любят они, когда их так встречают, не любят. Теперь жди авиацию, а уж потом они снова попрут. Только подумалось об этом Волохову, как загудело, а потом дико и отрывисто завыло серое небо. Самолеты пикировали на наши позиции, сбрасывая вместе с бомбами дырявые бочки, которые душераздирающе ревели. Волохов этого уже насмотрелся; зажав уши ладонями, он внимательно наблюдал за атакующими самолетами. Один очень не понравился Волохову, он пикировал прямо на них.
Схватив оцепеневшего от страха парнишку в охапку, он упал на дно окопа.
— Вот зараза! — успел прохрипеть Иван.
Бомба рванула рядом, обрушив на них комья мерзлой земли. Этот удар он принял своей израненной спиной и потерял сознание от боли. Когда очнулся, то с удивлением узнал, что вытащил его из окопа и притащил в землянку не кто иной, а именно боец Иванов Иван Силантьевич.
— А ты жилистый оказался. И как ты меня выволок-то оттуда? Надо было санитаров позвать, — ворчливо допытывался он у парня, сидевшего у его изголовья, пока сестра накладывала повязки.
Тот молчал и смущенно улыбался.
— Спасибо, сынок, ты мне жизнь спас, спасибо, — поблагодарил Волохов, когда медсестра ушла. — Противотанковое ружье возьми. Береги до моего возвращения, понятное дело, по танкам бей, коль попрут, учись их, гадов, жечь…
В этот день немцы больше не атаковали. Медсестра настояла, несмотря на просьбы Волохова, отправить его в санбат. Вечером, только стемнело, несколько розвальней пригнали за ранеными, и Волохов уехал.
Давно Иван не видел лошадей. Покрытые изморозью ноздри жеребцов выдавали фонтаны пара на морозном воздухе. Они косили глазом на раненых, запах человечьей крови был им непривычен. Вздрагивали всем крупом от выстрелов и взрывов. Деревенские были лошади, не строевые, определил Волохов, им бы пашню пахать да сено возить, а не раненых с поля боя. Достается и животине в этой войне…
А в госпитале, куда попал Волохов после двух дней пути, была просто райская жизнь. Он не спал в кровати очень-очень много лет, а теперь простыни белые, как забайкальский снег в декабре… подушка не ахти какая, но и не кулак под затылком. Волохов, тихо наслаждаясь далекими воспоминаниями, вдыхал в себя запах чистого белья и совсем забыл о своих ранах. Он после операционной, где из его нашпигованной мелкими осколками спины пару часов удаляли немецкий металл, умудрился сам выйти в курилку, за что получил нагоняй от медсестры. Но самым главным событием судьба наградила его утром следующего дня, когда на завтраке в столовой он нос к носу столкнулся со Степаном Макушевым. Оба стояли совершенно обалдевшие от счастья, даже сказать друг другу ничего не могли. Потом долго говорили, рассказывая каждый о том, как и где они побывали за время разлуки. Волохов через медсестру достал немного спирта, и они с Макушевым отметили встречу, закусив черным сухарем глоток обжигающей душу жидкости. Отметив, решили прогуляться; при госпитале был небольшой сквер, вот там, на лавочке, они и решили посидеть, подышать морозным воздухом. Рядом к входу со двора подъезжали полуторки с ранеными, их разгружали санитары, кого выносили на носилках, кто сам старался дойти в этот госпитальный покой. Ничто не предвещало беды, тыл какой-никакой, а тыл. Но она пришла. Пришла она с неба.
«Воздушная трево…» — запоздало захрипел сотрясаемый взрывами квадратный громкоговоритель на столбе и умолк, оторванный взрывной волной, а может, срезанный осколком. В здание госпиталя немецкий летчик не попал, но стекла, даже заклеенные для крепости крест-накрест, с уличной стороны повылетали. Несколько человек были ранены осколками. От лавочки, на которой только что сидели Макушев и Волохов, осталась большая дымящаяся воронка. Военврач, пожилой мужчина, только руками развел. Он видел их из окна, сидевших на лавочке, и хотел отправить в помещение, чтобы не мерзли, для того и стал спускаться по лестнице, а тут взрывы… Ну а когда стихло, он вышел, — и вот такие дела — говорил весь его вид.
Он стоял у края воронки и потряхивал седой бородой. Его руки сжимали и разжимали какой-то бланк, он в конце концов выронил его, и листочек, кружась, опустился на дно воронки.
— Помочь, Геннадий Васильевич? — спросил его кто-то сзади.
Он повернулся и увидел Макушева и Волохова, живых и невредимых.
Он растерянно улыбнулся и проговорил:
— Так я думал, вы, вас…
— Не время еще нас, успели мы сховаться… — серьезно сказал Волохов, отряхивая больничный халат от грязного снега.
— Теперь долго жить будете…
— А мы и не против… — улыбнулся Макушев.
— Вот только подлечимся немного… нам бы, Геннадий Васильич, грамм сто для сугрева, озябли…
— Идемте, найду для вас, надо же, я уж думал, все, гляжу, и похоронить-то нечего…
Через две недели они были выписаны из госпиталя и оба ехали в одну часть, Макушев добился перевода Волохова к себе. Полуторка нещадно трясла их по разбитой танками мерзлой дороге, но они, устроившись на мешках с ватниками, не горевали. Тепло и мягко, а главное — вместе. В прифронтовой полосе вечером машину остановили.
— Проверка документов, — услышал Волохов командный голос начальника патруля.
Что-то знакомое послышалось ему в этом голосе. Он толкнул в бок задремавшего друга:
— Подъем, проверка документов.
— Ну вот, только пригрелись, придется слазить, — заворчал Макушев, поднимаясь в кузове.
Они спрыгнули и, огибая машину, вышли к кабине, где начальник патруля проверял документы водителя и сидевшего в кабине штабиста. Патрульные стояли по бокам, держа на прицеле кабину.
— Прошу выйти из кабины, — потребовал начальник патруля.
— А что такое? — спросил недовольно штабной офицер.
— Вам придется проследовать с нами, у вас документ не совсем в порядке, — спокойно, но требовательно сказал начальник патруля. Его помощники передернули затворы автоматов.
Именно в этот момент Волохов вспомнил, чей это голос, и тут же, подходя к патрульным, радостно закричал:
— Товарищ лейтенант, Афанасьев, вы живы, это ж я, Волохов, рядовой, помните, вы меня на взвод поставили перед отходом…
Начальник патруля резко повернулся, и на его лице застыло выражение растерянности. Он узнал Волохова, но не обрадовался этому. Его рука потянулась к расстегнутой кобуре с пистолетом. Один из патрульных медленно, слишком медленно стал поворачиваться в их сторону. В его движении была какая-то скрытая угроза. Макушев заметил, это его насторожило. В воздухе повисло какое-то неуловимое напряжение. Что-то не так…
Волохов тоже застыл от того, что увидел, майорские малиновые петлицы никак не соответствовали личности ротного Афанасьева, он ведь был простой лейтенант, он же или погиб там у дороги, или попал в плен, а если жив, то… не может быть… А если это не он вовсе? Но это был именно он. Волохов замер в полудвижении и остановился. Он смотрел прямо в глаза своему ротному. Тот, не отрывая взгляда, медленно вынимал пистолет.
Пауза затянулась, и первым о том, что что-то идет не так, вернее, совсем не так, как должно быть, догадался Макушев. Он рванул из кобуры пистолет и саданул рукояткой в лицо одному из патрульных, который, разворачиваясь в их сторону, уже нажал на спуск своего ППШ. Очередь пришлась по дверце кабины и в небо, так как удар Макушева был страшной силы. С проломленным лбом он упал замертво. Прозвучал мгновенно и пистолетный выстрел — начальник патруля выстрелил во второго патрульного, не дав ему открыть огонь из автомата. Макушев не понял, в кого стрелял Афанасьев, и выстрелил в него, тот упал навзничь, кровь залила его лицо. Вол охов кинулся к нему. В кабине кричал раненый водитель, и Макушев, открыв дверцу кабины, вытащил его, положил на землю. Офицер выбрался из кабины и трясущимися руками пытался прикурить папиросу.
— Что это было? — спрашивал он Макушева.
— Пока не знаю, но они хотели нас шлепнуть. Это точно, — ответил Макушев, чиркнув зажигалкой.
Волохов прикурил папиросу, отошел в сторону и, взяв рукой снег, приложил его к лицу.
— Что там с этим? — спросил Макушев, закончив перевязку раненного в ногу водителя.
— Ранение в голову, надо в госпиталь.
— Иван, какой госпиталь, эта сволочь…
— Он убил одного из этих, иначе нам бы капец.
— Так это он? Я не видел. Давай я его перевяжу. Водилу тоже надо в госпиталь, много крови потерял. Товарищ майор, придется возвращаться, этих надо в госпиталь.
— Хорошо, хорошо, я сейчас. — Майор отошел от кустов и полез в кузов.
— Зачем в кузов, садитесь в кабину.
— Нет, я лучше здесь, на свежачке, так сказать.
— Хорошо, тогда принимайте раненых.
— Иван, что с этими делать будем?
— Оружие и документы заберем, доложим куда положено, а они и здесь полежат, не спортяца… надо будет, за ними приедут.
— Ну и добро, — согласился Степан.
Когда раненые были уложены в кузов к майору, Макушев сел за руль. Круто развернув грузовик, они тронулись в обратный путь. В госпитале оказались поздно ночью.
— Геннадий Васильевич, как этот майор в сознание придет, разрешите с ним поговорить, ну, это… до того, как им особисты займутся, — попросил военврача Волохов.
— Ранение тяжелое, вряд ли он вообще придет в сознание.
— Ротный он наш был, воевали вместе, понять хочу, почему он… в общем, не ясно мне, прошу, несколько минут.
— Ох, не положено это, сам знаешь. Да ладно, если до утра очнется, поговоришь. Ты это… как бы поохраняй его. А утром за ним уже приедут, позвонили.
— Благодарю, Васильич…
Уже светало, когда Афанасьев открыт глаза. Волохов дремал на стуле, привалившись к стене.
— Волохов… — прошептал Афанасьев.
Иван сразу проснулся.
— Как так получилось, сынок? — склонился к кровати раненого Волохов.
— Долго говорить не смогу, заставили своих расстрелять, тем и повязали, суки, да что там, струсил я, умереть не смог. Теперь понимаю, что виноват, но поздно. Теперь свои расстреляют, заслужил… Прости, Волохов, меня. Если отца моего встретишь, не говори ему про это. Прости.
Лейтенант закрыл глаза. Некоторое время молчал, ждал.
— Бог простит. Люди, наверно, тоже, но не сразу лейтенант, не сразу. За отца не бойся, навряд ли встретимся, а встречу — врать не стану, просто ничего не скажу.
— Волохов, ты нашу медсестру помнишь, Ольгу?
— Да, помню.
— Забрали ее эсэсовцы тогда, когда нас у оврага ссучивали. Потом видел ее, мельком, с эсэсовцем под руку, после окончания школы немцы дали нам немного расслабиться. Я так понял, ее шлюхой в офицерском клубе сделали, сволочи, вот так вот. Прости, это тоже моя вина.
— Ты на себя все не бери, парень, за свое ответ перед Богом и людьми держи, а за всех не надо.
Афанасьев закрыл глаза и прошептал:
— Я больше никого не убивал, только тогда, у оврага, про… — Он дернулся всем телом, выдохнул и замер.
Утром Волохов вышел со Степаном на улицу. Пока приехавшие за Афанасьевым особисты завтракали в столовой, Иван решил поговорить со Степаном.
— Как думаешь, надо им знать, кто на самом деле начальник патруля?
Макушев, внимательно глянув по сторонам, ответил:
— А на кой им это знать, умер твой ротный давно, еще тогда, погиб при прорыве, а это, видно, другой кто-то, как сам думаешь?
— Думаю, так оно и есть. Штабист к себе уехал, да он и не слышал ничего.
— А водитель?
— Если что — показалось мне, вот и весь сказ. Он свое получил, царствие ему небесное.
Поскольку раненый умер, особисты забрали документы и оружие диверсантов и, ограничившись устным допросом свидетелей, уехали. Спешили очень, — как узнал потом Макушев, танковая колонна немцев прямым ходом шла по Волоколамскому шоссе. Остановить ее было некому.
Вернувшись в свой полк, Макушев не нашел и половины бойцов и командиров своего подразделения. За две недели боев пополнения не было, раненным убыл в тыл и Арефьев. В штабе полка Макушева ждал приказ: роте выйти на позиции в район юго-восточнее разъезда Дубосеково на Волоколамском шоссе. Там остановить немцев, остановить любой ценой, не отступать. Им придавались дополнительно несколько пулеметных и противотанковых расчетов. Макушев прошелся по землянкам…
— Ну, наш вернулся, такого разве можно завалить? Кишка у немчуры тонка…
— Товарищ командир, вы бы слегка пригибались, когда по передовой ходите, а то немцы в отказ от боевых действий пойдут, и нам тогда что, опять в лагеря?! — под общий хохот острил кто-то из траншеи.
Волохов в землянке слушал про своего друга прямо легенды.
— А в той деревне, где мы немчуру били, капитан на немецкого часового случайно напоролся, вышел на него из-за угла избы, так тот просто обделался от страха. Автомат выронил и как заверещит, прям как баба, ну, командир ему в рыло кулачищем въехал, тот и потух.
— Дак, говорят, немецкие диверсанты на капитана напоролись, ну это… ночью, так он без оружия троих уделал и в плен взял…
— Да ну…
— Сам слышал, как офицеры про то рассказывали, еще до приезда ротного…
Волохов поддержал рассказчика:
— Вот это точно было, мужики, сам тех диверсантов видел, уже опосля, когда из госпиталя ехал.
— Во, слышишь, а ты — да ну!
— Взвод! Давай на выход! Через полчаса уходим. — Комвзвода, сержант со смешной фамилией Полтинник, торопил людей заранее — а кому хотелось на мороз, когда еще в теплой землянке окажешься!
Макушев вернулся из штаба хмурый. Предстояло пешком пройти больше тридцати километров и перекрыть Волоколамское шоссе в районе разъезда Дубосеково, причем точных данных о противнике нет, известно только, что там же держат оборону остатки полков дивизии генерала Панфилова, с которыми необходимо войти во взаимодействие.
Любой ценой остановить врага, любой, то есть ценой жизни своей и солдат остановить, даже если придется погибнуть. Макушев построил роту, метель била острым снегом по лицам солдат. Строй стоял и ждал от командира, что он скажет и как. Макушев вышел и посмотрел на стоявших солдат. Много раз он вот так осматривал стоявших перед ним людей, там, в сибирских лагерях, на этапах, он видел глаза обреченных на муки и страдания зэков. Смирившихся со своей долей и несломленных, разных, но там их судьбу решили другие люди, и он только выполнял свои обязанности. Здесь судьба этих людей была доверена ему, и сейчас только от него зависит их жизнь.
— Товарищи, пришел час, когда каждый из нас должен сказать самому себе: я готов умереть за Родину, если другого выхода нет. А другого выхода действительно нет, позади Москва. Но я не хочу, чтобы вы погибли, я хочу, чтобы в эту мерзлую землю легли те, кто на нее пришел незваным гостем, — фашисты. И мы это умеем делать. Вот так. Через полчаса выступаем. С собой только оружие и боеприпасы, все лишнее оставить здесь, нам предстоит тридцатикилометровый марш-бросок и бой. Вот так. Вопросы есть? Вопросов нет. Разойдись.
— Ничё, братва, на этапах и по полтиннику за день топали, выдюжим, не боись, командир! — выкрикнул кто-то из строя.
Кто-то еще, под общий хохот, подхватил:
— Нам мороз по барабану, токо б водки хлестануть.
— Водка будет, комбат обещал.
— О-о-о-о! — одобрительно загудели паром изо рта солдаты.
— Разойдись!
Эти тридцать километров с гаком ночного марш-броска трудно дались Волохову. Как ни крути, а не совсем оправился он от ранений. Да и годы давали о себе знать. Тяжело было, задыхался, но шел. Шел и вспоминал сон, медсестру Ольгу, что во сне звала его, траву выкосить просила…
Утро, раннее, морозное, туманное, они встретили в поле. Рядом была изрытая воронками дорога и железнодорожный переезд со взорванными, стоящими костром рельсами и разбросанными шпалами.
— Я думал, это скирды брошенные в поле стоят, а это танки сгоревшие, — докладывал Макушеву высланный вперед командир отделения разведки Пименов. — Насчитал пять штук, два наших и три немецких. Дальше по околице до переезда траншеи наши, но в траншеях никого живых, токо мертвяки, и наши, и немцы, много. Рукопашно бились, видать. Ежели по карте смотреть, то нам надо еще западнее около трех километров топать, а теперь получается, немец вперед ушел и мы у них в окружении.
— Не в окружении, а в тылу, а это разные вещи, Пименов, понял?
— Понял. Так куда идем, товарищ командир?
— Давай думать, разведка. Немец, судя по следам танков, говоришь, дальше прошел, но малыми силами, значит, утро наступит и он через нас попрет уверенно, зная, что здесь нету никого, кто бы их встретил, так?
— Так.
— А вот и не так, а тут мы. Как считаешь, будет для них это приятным сюрпризом?
— Ага…
— Чё — ага?
— Здорово, командир.
— Немедленно ко мне командиров взводов!
— Есть.
— Занимаем траншеи, быстро, пока туман. Трупы не трогать, использовать как маскировку, как прикрытие, да простят они нас, грешных. Оружие, боеприпасы собрать, приготовиться к бою! — кричал Макушев спешившим к траншеям бойцам.
— Давай, ребята, располагайся как дома, отсель мы никуда уже не пойдем. Здесь стоять будем насмерть, как наши товарищи, что лежат на позициях. Они выстояли, теперь они помогут нам устоять. Телами своими прикроют, а потом мы схороним их как героев! Слышите — как героев! — говорил Макушев, идя вдоль траншей.
— Маскируйтесь, не высовываться, немец думает, что здесь никого нет. Огонь только по моей команде! Быстрее, быстрее… Старшина, где старшина?
— Здесь, товарищ командир.
— Быстро всем по сто грамм, тащи водку…
— Сделаем, товарищ капитан!
— Волохов, кто видел, где Волохов?
— На правом фланге у железной дороги.
— Я тоже там буду, там повыше.
Макушев пошел туда. Волохов долбил лопаткой землю, углубляя окоп.
— Видно, времени у них в обрез было, окопаться путем не успели.
— Да, зато нам подфартило. Лопатка есть?
— Ага, подфартило, светает уже, на лопату, спина у меня чё-то ломит.
Макушев взял саперную лопатку и стал остервенело долбить землю.
Рассвело, и пошел легкий снежок. Разведка сообщила — немцы: колонна танков и машины с пехотой. Идут медленно. По шоссе пронесся одиночный мотоцикл. Рота замерла, пропустили без звука. Но вот за их спиной начался бой, были слышны стрельба, взрывы, где-то в двух-трех километрах. Немцы атаковали. Макушев понимал, что сейчас там немецкий мотоциклист доложил о подходе танков и немцы пошли в атаку. Пропустить их нельзя. Впереди показался головной танк, он шел медленно, как бы прощупывая траками землю под собой.
— Приготовиться к бою! — прошелестело над траншеями роты.
— Не стрелять, братцы, не стрелять, — шептал Макушев, внимательно наблюдая, как приближаются танки и машины с пехотой.
Немцы удара не ждали, поэтому, когда был открыт огонь, колонна остановилась, и несколько минут было явное замешательство. Головной танк и еще два горели, расстрелянные в упор с близкого расстояния. Пехота, выскакивая из грузовиков, попадала под разящий пулеметный огонь; уцелевшие, отстреливаясь, отступали, прячась за застрявшие на дороге танки и машины. Танки наконец, наверное получив команду, стали выезжать с шоссе, разворачиваясь в атаку на позиции Макушева.
— Пять, шесть… восемь, — считал Макушев.
Открыв огонь, они шли напролом, зарываясь в сугробы и ломая одинокие деревца по обочинам шоссе. За ними пошла пехота.
— Быстро, суки, в себя пришли. Ну что ж, держись, братва! — орал кто-то.
Бронебойщики зажгли еще два танка. На дороге горело несколько автомашин, застилая густым дымом поле боя. Немцы продолжали атаковать, но было заметно, что они выдыхаются. Офицеры не могли поднять залегшую под прицельным огнем пехоту. Один из танков, прорвавшийся к позициям по дороге, был остановлен связкой гранат. Танки, шедшие полем, вязли в глубоком снегу, останавливались, по ним били из пэтээров, били прицельно, еще один танк задымил. Остальные, не выдержав огня, поливая из башенных пулеметов, стали пятиться, отходить. Пехота отползала, оставляя убитых. В какой-то момент наступила тишина. И в этой тишине кто-то, звонко свистнув, крикнул: «Ну чё, словили, суки, свинцового мармелада? Приходите, еще отвесим!» И рота захохотала. Смеялись все, громко, до слез. Убитых не было, несколько легкораненых оставались в строю. Макушев послал разведку себе в тыл, выяснить, где там наши. Разведка напоролась на немецких мотоциклистов и вступила с ними в бой. В результате Пименов примчался назад на трофейном мотоцикле и доложил, что немцев в тылу нет, но и наших тоже.
— А кто же там воевал?
— Мы следы конницы видели, получается, кавалерия наша атаковала немцев на дороге, ребята сожгли два танка, пехоты порубали десятка полтора и ушли.
— Вот что, Пименов, гони в тыл, скоко бензина в этой тарахтелке хватит, но наших найди и доложи, что и как. Немцы сейчас артиллерию подтянут и нас уроют, а за нами никого, понимаешь, Пименов?!
— Понимаю.
— Давай, дорогой, дуй, доложи, пусть нам на подмогу идут, пушки тут нужны противотанковые, боеприпасы, давай, Пименов, давай быстрее…
— Есть.
Пименов уехал, и вовремя. Немцы ударили по позициям, артналет был настолько мощным, что, казалось, уцелеть было невозможно. Потом появились самолеты, и опять земля переворачивалась и ходила ходуном. Когда ушли самолеты и опять стало тихо, знакомый до ужаса рокот танковых дизелей поднял Макушева со дна окопа.
— Рота, к бою! — заорал он. Но не услышал своих взводных, никто не дублировал его команду.
Он оглянулся, рядом, раскинув руки, как будто пытаясь обнять землю, лежал, уткнувшись в снег, Иван Волохов.
— Иван…
Он развернул его к себе и отшатнулся, у его друга не было лица. Сплошное кровавое месиво.
Стиснув зубы, Макушев кинулся в траншеи.
— Кто живой?! К бою!
В траншеях зашевелились, убитых и раненых было много, очень много, но были и живые. Вместе с Макушевым их осталось тридцать пять человек.
— За нами никого, мужики, — сказал Макушев. — Пименов поехал искать наших. До подхода подкреплений надо стоять здесь.
— Дак, а мы про то сразу решили, — сказал сержант Полтинник. Он бинтами связывал в одну связку три противотанковые гранаты. — Куды теперь уходить, я своих не брошу, вон, полвзвода на брустверах лежит. Я теперь, пока за каждого мово солдата десяток не кокну, никуда не пойду. Некуда мне итить, некуда…
— Я тоже так думаю, стоять будем, пока дышим. Надо собрать гранаты и навязать связок, сержант, организуй это. Посмотрите, что с пулеметом на правом фланге, и соберите все пэтээры. Раненые, кто идти может, уходите по шоссе в тыл…
— Кто идти может, тот и стрелять может, я остаюсь, командир.
— Я тоже.
— Я тоже, чё я, рыжий? Куда идти?
— Так, раненых тяжелых туда, за бугор, и ты с ними там останься, присмотри.
Раненный в руку боец согласно кивнул.
Первые снаряды ударили по позиции. Танки били с расстояния, их было полтора десятка, проверяли…
— Не стрелять, рассредоточиться, подпускаем на бросок гранаты. — Макушев положил на дно траншеи две приготовленные для него связки гранат и сел.
Танки шли медленно, Макушев кожей чувствовал их приближение.
«Вот теперь пора», — сказал Степан сам себе и поднялся. Рядом в траншее встал раненный в голову рядовой Глебов. Тот самый Глебушка, подручный убитого Макушевым в теплушке законника Филина. Они встретились взглядами. Раньше Макушев не раз замечал на себе тяжелый взгляд этого всегда хмурого зэка. Солдатская форма ничем его не изменила. Всегда держался особняком. В бою дрался как все. Макушев взял его еще тогда с собой в группу на вылазку и не пожалел. Глебов снял часовых ножом, бесшумно и спокойно, чем обеспечил успех всей операции.
— Ты, командир, так на меня не гляди.
— Это как?
— Как на врага.
— С чего ты, Глебов, это взял?
— Ты моего кореша тогда в вагоне кончил. Хотел я тебя порешить, мог много раз, но передумал. Ты прав оказался тогда, а не корешок мой Филин. Не смог бы он, как ты, вот так под пулями ходить. Тебя уважаю, верно говорю.
— Ну и лады, Глебов, давай воевать, видишь, прут, сволочи, как к себе домой.
Танковая группа, обстреляв позиции роты, уже несколько раз перепаханные снарядами и бомбами, поверив в то, что там живых никого быть уже не может, увеличила скорость, выстраиваясь в колонну. Дорога была забита сожженной техникой, и машины шли обочиной в два ряда. Когда осталось пятьдесят метров, ударили из двух уцелевших пэтээров. В упор, по смотровым щелям. Передние танки, сначала один, потом второй, как будто наткнувшись на непреодолимую стену, встали. Задние танки сразу стали разворачиваться, перестраиваясь для атаки, заработали их орудия и пулеметы. В этот раз огневой мощи танков Макушев противопоставить ничего не мог. Только гранаты. Но ими надо было еще достать этих зверей. Ждать, уцелеть и достать. И они полетели под гусеницы уже утюживших первую траншею танков.
Макушев видел, как его солдаты один за другим вставали перед танками и, бросив гранаты, падали, сраженные пулями и осколками. Он выбрал себе цель и пополз навстречу танку. Страха не было. Макушев вдруг ощутил себя охотником, скрадывающим зверя. Зверь попался тупой, но опасный, он пер на него, изрыгая огонь из пулеметного ствола. Он заметил охотника, пулеметная очередь взбила фонтанами землю рядом. Макушев привстал и, сильно размахнувшись, бросил связку гранат. Взрыв потряс стальную громадину, и она окуталась дымом. Открылся башенный люк, оттуда стали выбираться немецкие танкисты, они спрыгивали на снег и падали. Макушев оглянулся; Глебов из винтовки прицельно косил черные фигуры в комбинезонах, укладывая их один за другим.
— Справа, командир! — кричал кто-то, и Макушев, повернувшись, увидел надвигающийся на него танк. Он успел откатиться в сторону, и гусеница только втоптала в снег полу его шинели.
— Стой, сволочь! — заорал Степан и, вскочив на ноги, бросил вторую связку гранат в задний борт уползающего зверя.
Взрыва Степан не увидел. Что-то полоснуло его по спине. Как когда-то давно, боль обожгла и погасила свет. Очнулся в траншее, Глебов перевязывал ему спину.
— Что со мной, Глебов? — спросил Степан.
— Перекрестили тебя, командир. У тебя ж шрам через всю спину был, теперь другой поперек будет. Осколком полоснуло, я его сам выковырнул, ты уж извиняй, чё ему в тебе торчать.
— Немцы что?
— А ты, командир, когда во весь рост вышкочил, начал гранатами шадить, они шпужались и убегли, — улыбаясь окровавленным ртом, прошепелявил рядом сержант Полтинник.
— Жив?
— Живой, токо по жубам дошталось, танкишт немечкий врезал, хорошо, Глебушка его угомонил…
— Так что с немцами?
— Не знаю, товарищ командир, думал, все, хана всем пришла, а они вдруг остановились — и назад, подбитые танки тоже зацепили и уволокли. Мы уж им и не мешали, нечем.
— И вообще пусто, нечем воевать, командир. Идти надо.
— Куда идти, Глебов?
— Не знаю, тебе решать, командир.
— Какие потери? — прервал его Степан.
— Еще двоих потеряли, товарищ командир, и трое раненых, то есть четверо с вами, — ответил сержант.
— Танки! — закричал кто-то.
— Наши танки! Наши!
— Ну вот и подмога…
На броне головного приехал и Пименов. Танковая группа прошла ходом на Нелидово, где завязался бой, но не смогла выбить оттуда немцев, потеряв несколько машин, отошла назад. Немцы почему-то прекратили наступление. Потом выяснилось, немецкие танки повернули назад по приказу своего командования, чтобы не оказаться в окружении, им во фланг ударила армия генерала Власова. Этот удар спас ситуацию под Москвой в ноябре сорок первого, немцы воевали по правилам.
Макушев опять попал в госпиталь, а остатки его роты влились в пополнение дивизии генерала Панфилова. Уже в госпитале Макушев прочитал в газете о подвиге панфиловцев в бою 16 ноября под Нелидовом, на разъезде Дубосеково.
— Может, это те, на чьих позициях мы бились с фрицами? Но только у них три немецких танка сгоревших было, а не восемнадцать, как в газете. Да и людей там, в траншеях, было не меньше роты побито, а не двадцать восемь, да и не удержали они ту позицию. Вот то, что все там полегли, да, правда, только опять же среди убитых офицеров не было. Может, тела в снегу не нашли… Нет, что-то не так. Наверно, что-то попутали газетчики, эх, если бы и вправду так немца бить, хрена бы они к Москве подошли…

В самый разгар декабрьских морозов в ороченском чуме в труднодоступных верховьях скованного льдами Витима родился ребенок. Девочка. Ее назвали Тингой. Ее отец, молодой, высокий, всегда молчаливый мужчина, с заплетенной в косичку бородкой, взял ее на руки, вынес из чума и, высоко подняв над головой, прокричал:
— На свет появилась Тинга Игоревна Сергеева!
Вышедшая следом Ошана забрала у него ребенка и отнесла к своей дочери. Тинга жадно прильнула к груди матери, к источнику жизни на этой земле, куда она пришла, чтобы быть счастливой. Но она об этом еще не знала.
Игорь остался на свежем воздухе. К вечеру потеплело. Он смотрел на падавший огромными хлопьями изумительно белый снег и вспоминал свою жизнь до того, как очнулся здесь. Любил он это занятие. Вспоминал медленно, память возвращалась к нему эпизодами, кусками, но он уже точно знал, кто он и как сюда попал. Не удавалось вспомнить только то, что с ним произошло. Ошана, мать его жены, рассказала, что он был ранен на охоте и его спас от смерти сын оленихи и Духа тайги Вангол. Игорь не знал о том, что идет война, не знал, сколько времени он здесь находится. Он любил свою молодую жену, и ему было здесь хорошо.
Он помнил, что родители у него умерли и ему не по ком было тосковать, да и времени на скуку здесь просто не было. Он был единственным мужчиной в роду — очень много забот. В этот год волки сильно трепали оленье стадо, сейчас он готовился дать стае отпор. Он привел оленей и поставил стойбище в том месте, где еще с осени снарядил для волков несколько ловушек. Теперь осталось их подготовить. Быстро собравшись, вооруженный карабином, он ушел из стойбища. Жесткий хиус уплотнил снег так, что он напоминал белый шероховатый мрамор. Игорь быстро миновал небольшой склон и углубился в перелесок. Именно здесь он готовил западню. Кольцевая изгородь пяти шагов в диаметре была центром западни и делалась из крепких сухих двухметровых жердин, вкопанных вертикально и крепко связанных между собой лозой. Вокруг этого круга вторая изгородь из таких же жердей на расстоянии двух вершков от первой имела калитку, открывающуюся на это расстояние только внутрь. Она не закрывалась плотно, и бечева, привязанная к вершинке молодой березки, стоявшей неподалеку, служила своеобразной пружиной, возвращавшей калитку на место после того, как в нее пройдет зверь. Это незатейливое сооружение просматривалось почти насквозь между жердин изгородей. Игорь смастерил его осенью, теперь нужно было только очистить калитку от снега и приготовить приманку. В мешке за плечами Игоря были два зайца, пойманные им живыми в петли. Вбив в центр первого кольца железный штырь, он, проколов заднюю лапу зайцу, привязал его к штырю так, чтобы тот не мог достать до изгороди. То же самое он проделал и во второй западне, которая была им сделана в полукилометре от первой. Вытащив из мешка оленьи потроха, он привязал их на бечеву и стал ходить, волоча их по жесткому насту, пересекая перелесок вдоль и поперек, все время возвращаясь к входу, то к одной западне, то к другой. К вечеру он вернулся в стойбище, собрал оленей в загон и зажег несколько костров.
— Сюда сегодня не сунутся. Пусть порыщут в округе, голод не тетка…
Черная, непроглядная темнота окутала тайгу. Небо, напрочь закрытое облаками, не пропускало света звезд. Только слабое желтое пятно над сопкой говорило о том, что луна все-таки есть, ее не проглотила медведица, откусив вчера небольшой кусок. Игорь решил подежурить у загона. Подкинув веток в тлеющий костер, он удобно расположился на небольшой оленьей шкуре. Все было тихо и спокойно. Волки к стойбищу не пришли. Под утро он ушел в чум, где, согревшись, проспал несколько часов. Когда рассвело, поцеловав спящую жену; перекусив на ходу куском холодного мяса, он пошел к западням. Еще издали он услышал поскуливание и лязг волчьих зубов. Игорь впервые использовал это старинное охотничье приспособление против волков. О нем ему рассказала Ошана, старая ороченка знала много таежных секретов. Она охотно делилась своим опытом с будущим зятем. Старый охотник Такдыган, прежде чем уйти навсегда, научил его стрелять из лука и охотиться. Ошана подняла его на ноги после ранения и отдала ему свою младшую дочь. Теперь она была счастлива, в роду появилась девочка, а это большая прибыль…
Волки были в западне, три матерых и сука, повизгивая и щелкая зубами, кружились в бесконечном танце. Они, почуяв добычу, взяли след в перелеске и один за другим протиснулись в эту узкую калитку. Увидев раненого зайца, они уже не могли отвести от него взгляд и не могли до него добраться: частокол, за которым он метался от страха, был почему-то бесконечно длинным и никак не находился проход. Остановиться и подкопать или прогрызть лаз к добыче никто из них не мог, потому что сзади непрерывно подталкивал бегущий следом, а дичь — вот она, металась совсем рядом, туманя мозги и вызывая ярость и злобу. Видит око, да зуб неймет. От этого кровь закипает в жилах хищника, и он теряет силы в бесконечной погоне.
Волчица первая почуяла человека и, жутко зарычав, остановилась, упершись всеми четырьмя лапами. Бежавший сзади волк ударил ее грудью и, оскалившись, куснул ее за бок. Сзади на него налетел другой, и началась драка и возня, бестолковая в тесном проходе, не позволяющем развернуться. Потом волчица заскулила. Она заскулила так, что волки остановились, поняв, что этот вой говорит о неминуемой беде, которую они навлекли на себя. Они остановились и почуяли эту беду — человека. Замерли, оскалившись, и бросились на частокол, пытаясь вырваться из западни, но было поздно.
Короткими и точными ударами ножа Игорь одного за другим лишал их жизни. Завыла и легла на снег, прижав уши, волчица. Она была на сносях, в ее животе уже шевелились щенки, волчата, и она сдалась человеку ради них.
Игорь не стал ее убивать; связав ей лапы, он вытащил ее из западни и принес в стойбище. Она приняла ошейник и цепь, не рвалась и не пыталась ее перегрызть. Она приняла мясо из рук Игоря и не рычала на него, когда он приходил. Она выкопала в снегу нору и через две недели ощенилась тремя волчатами. А еще через две недели они, пользуясь полной свободой, убегали от своей прикованной цепью матери поиграть с сыном Ошаны, трехлетним веселым и кудрявым мальчишкой с большими карими глазами.
Кто был его отец, Игорь не знал, но Ошана почему-то старалась говорить с ним по-русски. Игорь тоже, вообще так сложилось, что мальчуган больше находился у Игоря с Гулей, как Игорь ласково называл свою жену. Ошана всегда отправляла их со своим малышом подальше от стойбища, если ждала гостей или приходили гости нежданные. Так было и в тот раз, когда ушел в тайгу и не вернулся старый Такдыган.
Именно тогда, по возвращении в стойбище Ошаны, к нему стала возвращаться память, и он очень жалел о том, что не застал приходившего в гости Вангола.
— Он сказал, что вернется сюда, — успокаивала его Ошана. — Ведь он сын оленихи и Духа тайги. Он всегда держит свое слово. Он не сможет долго жить в другом мире. Он вернется, когда услышит зов тайги, когда он здесь будет нужен. Мы дождемся его.
— Как он найдет нас?
— Он всегда знает, где мы.
— Как это может быть, Ошана?
— Все люди связаны друг с другом, только не знают об этом. А мы знаем. Достаточно подумать о том, кто тебе нужен, он это почувствует, где бы он ни был. Только прислушается ли к голосу своего сердца? Если прислушается, все поймет. А если нет, решит, что просто вспомнился ему кто-то, просто так. А просто так ничего в этом мире не бывает. Все почему-то и для чего-то. Вот и ты оказался здесь не просто так, а для чего-то. Значит, ты именно здесь нужен. Придет время, узнаешь, для чего, а пока, пока принеси воды, сынок, в котле пусто, мясо варить будем.

Вангол некоторое время возился с чайником, керосинка никак не хотела гореть.
Гюнтер терпеливо ждал, ерзая на лавке. Он порывался продолжить рассказ, но не хотел говорить громко, за деревянной перегородкой возилась хозяйка дома. Она могла услышать и узнать то, что может перевернуть все в этом мире. Гюнтеру было не понять, что любой человек, услышавший сейчас его рассказ, в лучшем случае улыбнулся бы, не поверив ни единому слову. А в худшем — позвонил бы в психушку. Поэтому он ждал, пока Вангол кипятил воду, заваривал крепкий чай, разливал его по железным кружкам. Только когда первый глоток горячего чая согрел его и Вангол, со своей кружкой, удобно устроился напротив, Гюнтер продолжил:
— Так вот. С удивлением наблюдая те метаморфозы, что происходили с моим одеянием, я не заметил, как капсула начала медленно вращаться. Это вращение постепенно ускорялось, и кресла потихоньку стали перемещаться, как бы под действием центробежных сил, к стенам. Одновременно с этим я вдруг почувствовал, что капсула, как бы выйдя из зацепов, пошла вниз, она просто падала, проваливаясь, вероятно, в вертикальный тоннель. Я не мог понять точно, что происходит, но, несмотря на прижимавшую к креслу центробежную силу, ощущал падение с огромной скоростью. У меня закружилась голова, мне было плохо, но сознания я не терял. Потом произошло какое-то как будто переворачивающее движение, и падение стало замедляться. Самое интересное, что все это время мне было абсолютно не страшно. Как будто кто-то был рядом и держал меня за руку, знаете, как в детстве не страшно идти, когда за руку тебя ведет отец. Все это происходило очень долго, несколько часов, я ощутил голод и уже совсем изнемогал, когда капсула замерла и вращение прекратилось. Кресла опять сошлись внизу капсулы, и я понял, что мое тело свободно.
Если честно, то, когда все это происходило, я про себя молился, а молюсь я с закрытыми глазами. Так мне легче почувствовать Бога.
Так вот, когда я открыт глаза, раскрывались двери капсулы, я увидел солнечный свет. Он был яркий, теплый и какой-то мягкий. Двери открылись, я понял, мне нужно выходить. Я вышел из капсулы сразу на большую каменную террасу. У меня перехватило дух, перед моим взором открылась огромная панорама. Боюсь, я не смогу описать достойно тот величественный пейзаж. Это были высочайшие горные вершины, слегка прикрытые искрящимся на солнечном свете снегом. Долины с полноводными реками, покрытые буйной зеленью лесов и лугов. Вдали, до горизонта, раскинулось море. Оно было всех оттенков — от светло-голубого до темно-синего цвета. Его гладь была чиста и спокойна. Я не сразу понял, где я, только постепенно до моего сознания дошло: меня пронесло сквозь толщу Земли на ее противоположную сторону. Я был совершенно один, и с этой каменной площадки не было никаких видимых путей спуска, отвесные скалы уходили в умопомрачительной глубины пропасти. Я впитывал в себя ароматы свежего горного воздуха, дышал им и не мог надышаться.
Где же я? Это не Тибет, это не Индия, таких гор там рядом с морем нет.
Я не мог придумать, с чем можно сравнить то, что было перед моими глазами. Я не находил ответа на свой вопрос. Потом я поднял голову и посмотрел на солнце и остолбенел. Это было не солнце. От неожиданности я просто перестал соображать. Я просто смотрел неотрывно на огромное шарообразное светило над моей головой и ничего не мог понять. Оно источало свет и не слепило глаза, его лучи лишь мягко согревали кожу. Легкие облачка заслонили его, и тогда я все понял. Вангол, я был внутри нашей Земли, она полая. Понимаете, наша планета полая внутри и имеет там атмосферу, моря, свое светило. Понимаете, другой мир. Совсем другой мир.
Гюнтер беспомощно, как-то по-детски посмотрел на Вангола.
— Я не могу это ничем доказать, но это так. Я там был!
— Я верю вам, Гюнтер, верю. Что было дальше?
Все, о чем рассказывал этот немец, а в том, что он действительно немец и ученый, Вангол нисколько не сомневался, было, мягко говоря, нереально. Но Вангол чувствовал, что Гюнтер говорит правду. То, что как истина абсолютно не воспринималось.
В мире шла война. Жестокая и беспощадная битва двух систем, мало чем отличающихся друг от друга по своей сути. Кровавая грязная драка, где побеждает наиболее сильный, хитрый и изворотливый. Где удар в спину считается воинским успехом, а умение побеждать, не обращая внимания на многомиллионные жертвы собственного народа, — воинским талантом. В мире, где основным тяглом была лошадь. Где люди умирали от холода, где за хлебную карточку убивали, где ценность человеческой жизни стремилась к нулю… И вдруг человек говорит о существовании чего-то, что никоим образом не вписывается в этот мир. Он говорит о существовании другого мира, и не где-нибудь, в других галактиках, а здесь же, на этой планете, на Земле. Вангол легко внушил немцу, что он послан спецслужбами для его спасения, и позволил ему раскрыться. Теперь он не знал, что с ним делать дальше. Оставалось выслушать все до конца и тогда решать этот вопрос.
Гюнтер хлебнул из кружки и задумчиво произнес:
— Интересно, а кроме вас этому кто-нибудь поверит?
— А вы думаете, это важно?
— Что именно?
— Что кто-то еще поверит или нет.
— Конечно. Это архиважно. Ведь от этого теперь зависит судьба всего мира.
— От чего, Гюнтер? Вы не закончили рассказ…
— Да, простите, Вангол, я продолжаю. Итак, я долго не мог осознать, что я не на поверхности, а внутри земного шара. Визуально это почти незаметно, и самое главное — сила тяжести действует точно так же, как вот сейчас на нас здесь. То есть там я стоял как бы вверх ногами. Все оказывается просто. Толщина оболочки Земли не менее тысячи километров, это я высчитал потом. Вектор центра тяжести в каждой точке этой поверхности направлен к ее середине. Вероятно, вещество, из которого она состоит, сверхплотное, обладающее сверхмассой и соответствующей силой притяжения. Иначе объяснить то, что я видел и испытал там, невозможно. Материки и океаны, тектонические плиты, разломы, вулканическая активность — это все тонкая пленка на мощной оболочке планеты… Это творение Божественных сил. Понимаете, Вангол, Земля — это не комочек вещества во Вселенной, появившийся в результате сгущения газов и взаимопритяжения твердых частиц материи. Это не результат какого-то взрыва. Нет, это творение Высшего Разума, Бога. Она совершенна. Я в этом убедился, побывав там. Когда-то она была совершенна и здесь. Об этом мне рассказали люди того мира.
— Вы встретили там людей?
— Да, Вангол, меня встретили люди. Настоящие люди из плоти и крови. Они другие, но они люди, наверное, больше, чем мы можем себе это представить.
— Какие они, Гюнтер? — заинтересованно спросил Вангол. Наверное, именно с этого места рассказ Гюнтера стал для Вангола настоящим открытием. Именно теперь Вангол не просто слушал, а впитывал всем своим существом то, о чем говорил этот странный немец.
— На этой террасе, как я уже говорил, никого не было. Я ходил по этой огромной каменной площадке, наслаждался пейзажем и даже немного забылся, состояние полного комфорта окутывало меня и несколько дурманило. Состояние необычайной легкости постепенно охватывало меня. Я с восхищением осматривал все вокруг, площадка, например, была выложена из полированных до зеркального блеска шестигранных плит, камень чем-то напоминал малахит. Есть такой минерал всех оттенков зеленого цвета. Эти плиты были не менее десяти метров в диаметре и подогнаны друг к другу идеально точно. Так у нас обрабатывали камень только в незапамятные времена, неизвестно как и неизвестно кто — я имею в виду египетские пирамиды, и не только. То, что их построили древние египтяне, просто блеф: как, не зная даже железа, они могли сверлить гранитные монолиты? Поднимать стотонные блоки? Признать эти сооружения творениями иной цивилизации — значит признать то, что мы находимся на неизмеримо низшем уровне развития! Вот что не позволяет ученым мужам официально признать этот очевидный факт. Признать факт собственного несовершенства, понимаете, Вангол? Именно теперь я понимаю и осознаю всю степень своего недавнего заблуждения и хочу, чтобы вы тоже задумались. Я хочу прояснить этот вопрос, потому что дальнейший мой рассказ может вызвать у вас недопонимание.
— Что вы имеете в виду?
— Вангол, я имею в виду, превосходство арийской расы, — осторожно произнес Гюнтер. Он спокойно и твердо посмотрел в глаза Ванголу с ожиданием ответа.
— Я не страдаю этой болезнью, Гюнтер, успокойтесь.
Гюнтер не скрывал облегченного вздоха.
— Знаете, Вангол, я почему-то сразу понял, что вы не из СС.
— Это почему?
— Я не могу объяснить…
— Вы правы, я не из СС, имеются и другие спецслужбы для выполнения особо важных заданий, — со значением произнес Вангол, доброжелательно и открыто улыбаясь Гюнтеру.
Вангол был искренне рад такому повороту событий; то, что Гюнтер был просто немцем, а не нацистом, очень устраивало его. То, что он оказался достаточно смелым человеком, было тоже хорошо.
— Так вот, дорогой Вангол, дальше все стремительно изменилось. Пока я ломал голову над технологическими загадками сооружения, на котором находился, совершенно бесшумно, на другом конце террасы, совершил посадку летательный аппарат.
Вангол, вы видели женские шляпки в виде горшка с длинными полями? Так вот, такая «шляпка» метров пятнадцати в диаметре, играя бортовыми огнями, висела в пятидесяти сантиметрах над полированной поверхностью площадки. Висела совершенно бесшумно, еле заметно покачиваясь в воздухе. Я замер от неожиданности и не знал, что делать. Я понимал, что сейчас произойдет что-то очень важное, и постарался успокоить свое выскакивающее из груди сердце.
Тем временем из летательного аппарата был выпущен на вид очень изящный трап в виде раздвигающейся вниз и в стороны лестницы. По нему быстро спустились люди в светлых, облегающих тела одеждах и направились ко мне. Я стоял и ждал, потом сделал несколько шагов навстречу.
Эти люди были значительно выше меня ростом, самый низкорослый из них был не менее двух метров. В общем, когда они приблизились и остановились около меня, я почувствовал себя карликом. Они смотрели на меня сверху и улыбались. Потом один из них движением руки сотворил в нашем понимании чудо: на площадке из ничего вдруг появились удобный низкий стол и кресла. Он жестом пригласил меня сесть, и я сел. Когда за стол сели все, кресло подо мной слегка приподнялось, и я оказался на одном уровне со всеми. Знаете, Вангол, мелочь, но приятно, когда тебя принимают как равного. Мне приходилось много раз говорить стоя, не смея присесть, когда начальник сидел развалившись в кресле. Это было унижением достоинства человека, но к этому все привыкли, это даже никто не замечает, принимая как должное. Он же начальник! Так вот там все с самого начала было устроено по-другому.
У меня спросили о самочувствии, как я перенес переход. Этот вопрос прозвучал у меня в голове. То есть я услышал его внутри себя. Я тут же мысленно ответил, что не очень хорошо, так как голоден. Они спросили, чем бы я утолил голод? Я ответил первое, что пришло в голову, — куриная котлета с картофельным пюре.
Они улыбнулись и отрицательно, как мне показалось, покачали головой. Я не ошибся, потом мне пояснили, что мясо они не употребляют. Однако просьбу мою выполнили, но чуть позже, а пока предложили напиток, вкус которого мне показался очень знакомым. Я сразу не сообразил — это было молоко, обыкновенное коровье молоко. Представляете, Вангол? Я никак не ожидал увидеть там молоко, но именно его мне и предложили испить. Причем, как я понял, там к этому продукту относились с большим уважением. Меня заверили, что этого пока достаточно для восстановления моих сил. И этого действительно оказалось достаточно. Мне пояснили, что мое появление в Земле не является случайностью, а есть следствие и результат ряда событий, произошедших на земной поверхности, о которых они хорошо осведомлены. Они знали о моем появлении заранее и были к нему готовы, как и к самому факту проникновения человека с поверхности планеты в их мир.
— Вы хотите сказать, что я здесь с вашего согласия?
— Да.
— Тогда для чего я здесь?
— Для получения информации.
— Для кого предназначена эта информация?
— Для вашего мира.
— Почему именно я?
— Вы стремились познать истину.
— Многие ученые стремятся познать истину.
— Вы шли наиболее правильным путем.
— Получается, вы выбрали меня?
— Да.
— Но как это возможно?
— Мы дали вам часть знаний.
— Как?
— Мы помогли вам правильно понять древние рукописи.
— И все?
— Этого было достаточно, вы оказались на том пути, который привел вас сюда.
— Невероятно! Хорошо, что я должен делать?
— Ничего.
— То есть как ничего? Каким образом я получу информацию?
— Вы ее уже получили.
— Я не понимаю, о чем вы говорите.
— Это трудно понять, но в ваш мозг заложен блок информации, который раскроется в нужное время и в нужном месте.
— И что мне теперь делать?
— Вы наш гость и какое-то время поживете у нас, увидите наш мир. Когда будете готовы к переходу, отправитесь назад.
— И что?
— Вы выполните свою миссию.
— Как и когда?
— В нужное время и в нужном месте.
Это был единственный мой разговор с людьми в белых одеяниях. После этого меня перевезли в очень красивый город, если так можно назвать утопающий в зелени комплекс сооружений, очень мало похожих на земные городские дома. Целые анфилады жилых сфер, как спирали, увивали некие подобия огромных, причудливой формы столбов, исходящих из недр земли, укрытой живой зеленью или даже водной гладью. Эти сферы могли спокойно перемещаться на любые расстояния по желанию их владельцев. Одна из таких сфер была предоставлена мне. Представляете, Вангол? Я жил в условиях абсолютного комфорта, причем в этой жилой сфере целый комплекс систем работал под управлением исключительно моих мыслей и желаний. Он был как бы запрограммирован на излучения моего мозга, и я понимаю, насколько это фантастично звучит, но стоило мне только подумать о чем-то, например помыться, как тут же в одной из частей сферы раскрывались двери и меня ждал сверкающий чистотой и свежестью бассейн с различными пульсирующими струями воды. Вангол, вы даже не представляете, какое удовольствие может получать человек от таких процедур. Струи воды, бьющие под разными углами и давлением, — это просто фантастическое наслаждение…
Гюнтер закрыт глаза, он как будто вернулся в сферический город…
— Знаете, Вангол, если есть рай, то он, наверное, такой, как там, только ясно, что его нет. Есть бесконечная череда перевоплощений души. Да, бесконечная, как сама вечность…
— Расскажите, что вы еще там видели, очень интересно.
— Правда?
— Конечно, Гюнтер.
— Я думал, главное — это та информация, носителем которой я являюсь, но уверяю вас, я не знаю, о чем речь.
— Гюнтер, вам же объяснили — в нужное время в нужном месте, поэтому, как говорится, не надо бежать впереди паровоза. Всему свое время. А вот о том, что там за жизнь, расскажите, очень интересно.
— Я рад, что вы это понимаете. Знаете, Вангол, большинство растений там наши, земные, то есть наземные, я теперь не знаю, как правильно сказать. Но они там более пышные, крупные, высокие, я был поражен обилием и многообразием видов ягод. Огромного размера клубника, томаты, как лианы, поднимаются по стойкам до десятиметровой высоты. При этом они вызревают до сахарной зрелости, имея изумительный вкус. Вообще, Вангол, там ведь нет смены времен года, там нет ночи, там сутки измеряются другими временными отрезками, я потом высчитал, они живут другими временными циклами, их так называемые сутки — это тридцать шесть земных часов. И это время распределяется очень рационально. Сон чередуется с активной деятельностью людей в зависимости от их возраста, пола, тем родом занятий, которому они себя посвятили.
Людей в белых одеяниях я больше не увидел; потом я понял, что это были люди высшего уровня духовного развития, общаться со мной теперь приходили другие, очень добрые и симпатичные люди. В основном это были мужчины, как мне казалось, примерно моего возраста. Потом я выяснил, что понятие возраст у них вообще другое. Старость достигается и понимается как ступень мудрости и прекрасного здоровья, а зрелость является состоянием совершенства духовного развития. Основу их мира составляет не привычные нам богатство и власть, а духовные ценности, основанные на доброте и любви. И это не просто слова, это действительность их мира, Вангол. Представляете, они так живут, их население в тридцать раз превышает население нашей цивилизации, сотни, тысячи народов — и никаких войн. Никаких национальных конфликтов, никаких религий, единые традиции и вера. Вангол, они поклоняются тем богам, которым поклонялись когда-то наши древние предки. Они живут по ведическим заповедям, которые давно утрачены нами. У нас единые корни, единое прошлое. Но у нас слишком разное настоящее. Их очень тревожит будущее. Наше будущее. Оно, по их мнению, катастрофично. Причем, если раньше оно не вызывало больших опасений, теперь оно настолько тревожно, что они пошли на этот контакт.
— Это вам рассказали люди в белых одеждах?
— Нет, это мне рассказал вождь одного из народов — старец по имени Радомир. Ему более тысячи лет по нашему летосчислению. Его народ имеет славянские корни. Он один из аватаров, его способности почти безграничны, он многое рассказал мне о нашей истории. Представьте себе огромного роста, широченного в плечах старика с большой белой бородой. Я не сказал о том, что все мужчины там носят бороду и усы. Я тоже не брился совсем. Так вот, он пригласил меня к себе, и я гостил у него долго, почти месяц по нашему исчислению. Понадобится много времени, чтобы рассказать все то, что поведал мне старец. Если коротко, то практически все, что преподавали мне в университете по истории государств и народов, — вранье. Особенно что касается России. Я был несказанно удивлен тем, что узнал об этой стране. Повторяю, узнал, потому как все то, что мне было известно до того, полная фальсификация, другого слова не подберешь. Мы, немцы, особенно с приходом к власти Адольфа Гитлера, сошли с ума — это сказал старец, и я с ним согласился. Если в России тирания Сталина держится на тотальном страхе и обмане масс, в Германии все сложнее. Гитлер оказался умнее, ему действительно верят немцы и он бережет нацию. Он прямо, четко и ясно провозгласил: мир принадлежит Германии, немцы высшая раса, и ему поверили, поверили все немцы, поголовно. Те, кто не поверил, оказался белой вороной и, естественно, его отторгло уже само немецкое общество. А не преданная лично фюреру группа лиц, наделенных полицейской или военной властью. Те, кто пытался следовать подсказкам Москвы, — немецкие коммунисты — проиграли не потому, что их задавили нацисты, нет, им не поверил немецкий народ. Вот так. Гитлер победил в честной политической борьбе, в этом его не упрекнешь. Он сам фанатично верит в свое предназначение, в миссию арийской расы, и эта его вера ведет за собой нацию. За ним идут миллионы, идут на верную погибель, вот так…
— Это тоже сказал старец?
— Нет, это уже мои мысли.
— За такие мысли вас расстреляют…
— Да, в Германии расстреляют, да и в России тоже…
— Так что там насчет истории России?
— Вангол, уже один факт того, что от этого народа укрывают почти пять тысяч лет собственной истории, о чем-то говорит? Сейчас 1941 год, а по их летосчислению — 7449 год. Об этом фокусе, который устроил России русский император Петр Великий, я знал давно, с университетской скамьи, но о смысле не задумывался.
Тогда в беседах старец на многое заставил посмотреть иначе, на многое, если не на все.
Знаете, Вангол, я вернулся оттуда другим человеком, другим не только потому, что многое узнал и понял, а потому, что жить по-старому уже не смогу.
— Как же вы собираетесь теперь жить? Мир не изменился за время вашего в нем отсутствия, Гюнтер, никак, только стал хуже.
— Уйду в монастырь…
— Кто же вас туда, офицера СС, отпустит? И кто вас туда, офицера СС, примет?
— Я ученый, а не СС.
— Вы офицер СС, — спокойно и с ударением на каждом слове произнес Вангол.
Гюнтер обхватил голову руками и долго молчал. Потом поднял на Вангола полный отчаяния взгляд.
— Вы поможете мне, Вангол?
— Уйти в монастырь?
— Нет, выжить.
— Выжить помогу, вам же нужно выполнить особую миссию, не забыли? — улыбнулся успокаивающе Вангол.
— Знать бы, в чем она, эта миссия… — запнулся Гюнтер.
— Я знаю точно, она в вашей голове, — пошутил Вангол, уткнув свой указательный палец в центр лба Гюнтера.
— Вы почти не ошиблись, в голове у меня действительно кое-что есть. Вернее, не в голове, а вот здесь.
Гюнтер открыл рот и ловко вытащил нижнюю вставную челюсть. Тщательно протерев ее чистой тряпочкой, он положил ее на стол перед Ванголом.
— Что это?
— Не знаю, но здесь есть что-то такое, что убедит любого человека в абсолютной правдивости того, что со мной произошло.
— Почему же вы, Гюнтер, сразу мне не показали это?
— Потому что вы мне и так верите, а кому-то нужно будет доказать, что все это правда, а не бред сумасшедшего. Вот тогда мы и воспользуемся этим. Мне сказали, что это сработает только раз и самоуничтожится, поэтому мне это совсем не хочется терять, жевать нечем будет ваши сухари. — С этими словами Гюнтер улыбнулся улыбкой старца и ловко поставил протез на место.
— Ну, Гюнтер, если честно, вы меня удивили своей просто непостижимой практичностью.
Гюнтер рассмеялся.
— Вы концентрированная тайна, Гюнтер. А скажите, почему вы лысый? Вы были такой всегда?
— Нет, это произошло после перехода назад. Волосы просто выпали за несколько дней, и все. Печально, конечно, но есть и плюсы, не надо ходить к парикмахеру, — улыбнулся Гюнтер.
— Все хотел спросить, как вы угодили в лагерь, а потом вообще в эшелон с досрочно освобожденными добровольцами на фронт?
— Это отдельная история, дойдем и до этой трагической полосы в моей жизни. Так вам неинтересна история человечества, настоящая, не вымышленная в интересах властей придержащих?
— Интересна, но лучше о ней потом, Гюнтер, расскажите, как вы жили там, в том мире, — показал пальцем в землю Вангол.
— Обычно. Это там, — Гюнтер тоже указал пальцем в землю, — ассоциируется как на том свете. Если бы это было так, Вангол…
Гюнтер мечтательно закатил глаза.
— Но, увы, это не так. На самом деле тот свет, то есть то, что ждет нас после смерти, этот свет — это все реальности, в которых обитает наша бессмертная душа. Меняется только обличье, ну как одежда, которую мы носим, носим, а потом меняем. Износились штаны, надел другие, новые, из другой ткани, другого фасона. Вы же не пойдете в театр в грязных сапогах? Или на помойку во фраке? Нет. Так вот, придет время, и ваша душа соберется перейти в иной мир и сама выберет себе соответствующий облик. Другое тело, соответствующее тому миру, куда она уходит. Если тот, иной мир является водной стихией, естественно, тело будет выбрано для жизни в воде. Причем, самое интересное, представляете, наши души воплощаются в человеческих телах на Земле в таком виде, в каком должно быть обеспечено им комфортное состояние. На самом деле это далеко не так, нам нужны теплая одежда и обувь, нам нужна защита от окружающего мира, особенно в первые годы жизни, да, так или иначе, на протяжении всей жизни мы должны обеспечивать ее безопасность в первую очередь, а уже потом все остальное. Это неправильно, это создали мы сами, вопреки здравому смыслу самой сущности обретения жизни. И это существует только у нас на Земле, вернее, на поверхности Земли. Там у них этого просто не существует. Там все окружающее пространство только способствует развитию жизни, все, весь животный мир абсолютно безопасен для людей. Я видел и испытал это на себе. Огромные животные, похожие на древних мамонтов или гигантских слонов, и крохотные, с мою ладонь, кролики, птицы самых разных размеров, даже с небольшой самолет, — все это там живет в согласии с человеческим обществом. Там отсутствует агрессия как таковая, и основой этому миропорядку является… как вы думаете, что?
Вангол взялся за лоб, явно задумавшись над ответом.
— Не напрягайтесь Вангол, все просто, в основе всего этого лежит вегетарианство! Человечество потому мечется в поисках безопасности, что само породило враждебное к себе отношение окружающего мира. Мало того что враждуют между собой выдуманные самими же людьми религии и в связи с этим народы и государства, ими же созданные, сама природа становится враждебной к человеку, почти совсем истребленный животный мир и даже мир растений. Все, что создано было Богом для процветания и развития в полной гармонии, человеком разрушено совсем или влачит жалкое существование в борьбе за выживание. А все изначально исходит оттого, что были забыты заповеди богов, и первая из них — не убий! Она относится не только к человеку, и это главное, она относится ко всему, что есть живого на земле. Нельзя убивать животных и рыб, нельзя потому, что на земле человеку достаточно предназначенной для него растительной пищи и благословленной богами пищи от домашних животных. Вы не задумывались, Вангол, почему в Индии священным животным является не лев или тигр, а корова? Корова дана человечеству богами, она дает самый главный и самый важный продукт питания человека — молоко, она дает навоз для удобрения почвы; шкура, после гибели коровы, тоже может использоваться на его нужды. Это все записано в древних рукописях. Когда-то это знали все живущие на земле народы и соблюдали эти традиции, но это было очень давно, до Великого исхода.
— Великого исхода?
— Да, до Великого исхода, только это не исход евреев из Египта, Великим исходом их изгнание и блуждание в пустыне называть ошибочно. Того самого Великого исхода, каким старец считает раскол человечества на тех, кто нарушил древние традиции, и на тех, кто их сохранил. Те, кто их сохранил, покинули землю, тонущую во мраке ночи Сварога, уйдя от наступавшего на человечество невежества и разврата.
— Так это были они? Те, кто сейчас живет внутри Земли?
— Да, это были они, вернее, их древние предки.
— Как же они туда попали?
— Я тоже задал этот вопрос старцу.
— И что он ответил?
— То, что туда было несколько ходов с поверхности. Пути эти знали их предки, и теперь они не используются, так как очень сложны и труднопроходимы. Кроме того, они не везде сохранились в связи с геологическими катаклизмами, происходящими на поверхности планеты. Эти входы есть на Евроазиатском континенте, в Тибете, есть на полюсах планеты — Южном и Северном. Они им теперь не нужны, Вангол, они создали системы выхода на поверхность планеты сами, и поверь, для них это была очень сложная задача, они решали ее несколько столетий. Я интересовался этим вопросом отдельно, и мне открыли эту «тайну» с легкостью. Сила тяжести — основная энергия, используемая в этих капсулах перехода. Создание идеального вертикального шурфа или тоннеля — наивысшей сложности решенная ими инженерная задача. Капсула просто падала, набирая скорость, а потом те же силы притяжения тормозили и останавливали падение, более напоминающее взлет на той стороне оболочки. Остальные системы обеспечения жизни пассажиров мне неизвестны, там применены такие технологии, Вангол, достичь которых нам не дано.
— Почему?
— Потому что достижения цивилизации зависят от уровня ее духовного развития. Мы не можем создать у себя ничего подобного, так как наш духовный мир вторичен. На первом месте стоит мир материальных ценностей, который и определяет уровень тех технологий, открытие и внедрение которых возможно. Знания законов Вселенной — источник всех знаний, а эти законы для нас закрыты, так как их раскрытие дает колоссальные возможности, применение которых, при столь примитивном духовном развитии, неминуемо приведет к гибели людей. Так уже было на Земле в еще более глубокой древности и привело к катастрофе и гибели цивилизации атлантов. Об этом мне много рассказывал старец.
— Я где-то читал об Атлантиде, какие-то легенды…
— Да, Вангол, о ней, о стране атлантов существует много легенд. Но реальных, научно обоснованных фактов нет, и теперь уже не будет.
— Это почему?
— Потому что это никому не нужно.
— Хорошо, в настоящее время это действительно мало кого волнует. А вообще? Разве существует такая возможность?
— Вангол, когда все достижения мировой науки направлены на создание технологий для уничтожения себе подобных, все финансовые возможности направлены тоже для этого, о каких возможностях речь? Для того чтобы искать что-то, надо понимать, для чего это. Если это искомое прояснит простую истину о том, что все, чем сейчас занято человечество, — это путь в пропасть, тогда зачем это тем, кто сейчас управляет этим миром? Понятно, незачем, тогда незачем и пытаться что-то прояснять в истории цивилизаций. Незачем вообще думать об уроках прошлого, а идти «своим путем». Вы говорите, идет война против России, но ведь даже в искаженной и не раз переписанной истории есть много попыток захвата этой страны, и ни одной удачной! Так или иначе Россия стряхивала со своих территорий захватчиков и оставалась свободной и независимой. Неужели немцам это неизвестно?
— Гюнтер, вы говорите о своем народе с презрением.
— Народ заслуживает своих правителей. Я такой же немец, как все, и тоже заслуживаю презрения, как гражданин Германии. Я тоже голосовал за фюрера и его партию, и все то, что сейчас происходит в мире по вине этой партии и этого человека, лежит и на моей совести, и на моей ответственности.
Гюнтер настолько горячо произнес эти фразы, что его красное от прилива крови лицо покрылось испариной, голос задрожал.
— Поверьте, Вангол, я это говорю искренне, это не пустые слова.
— Я не сомневаюсь в этом. Давайте прервем нашу беседу, отдохните. Мне кажется, что многие ваши мысли надо записывать. Они очень интересны. Вы позволите мне это делать?
— Я потом должен буду эти записи подписать? — упавшим голосом спросил Гюнтер.
— Гюнтер, дорогой, ничего не надо подписывать, просто вы рассказываете так много чрезвычайно интересных вещей, я не смогу все запомнить. Это просто будут мои записки на память.
— Можете так прямо их и озаглавить — «Записки сумасшедшего», тогда, если они и попадут в чужие руки, их не смогут никак принять всерьез и вменить вам в вину, — улыбнулся Гюнтер.
— Хорошо, Гюнтер, я так и сделаю… — рассмеялся Вангол. Однако улыбка слетела с его лица. Он вдруг почувствовал опасность.
— Тихо… — шепнул он Гюнтеру и погасил пламя свечи.
В окно, сквозь щель в шторках, Вангол увидел, как мимо забора по направлению к калитке промелькнуло несколько теней, Вангол успел заметить блеск вынутого оружия.
— Плохо дело, Гюнтер, лезьте за диван и не шевелитесь.
Громкий стук в дверь и крик: «Открывай, милиция!» — все прояснили.
— Старший уполномоченный Суровцев, предъявите документы!
— А в чем дело?
Вопрос Вангола и его взгляд остановили лейтенанта НКВД.
Тот повернулся к своим подчиненным и сказал:
— Всем выйти и ждать на улице.
— Не понял, товарищ лейтенант, как выйти? — проговорил один из вошедших с явным намерением остаться.
— Выполняй приказ, Нефедов! — рявкнул оперуполномоченный.
— Есть, чё орать-то… — попятился милиционер к двери.
— Так в чем дело? — повторил Вангол свой вопрос.
— В оперчасть поступил донос от сексота Масляного, что сегодня в двенадцать двадцать к нему обратилась гражданка Мария Векшина с просьбой проверить подлинность золотой монеты царской чеканки — десять рублей. Векшина при задержании показала, что указанную монету ей отдал в оплату за десять дней постоя жилец, поселившийся в ее комнате. Приказано жильца дома задержать и доставить в отдел НКВД для выяснения личности и установления, на каком основании он имеет валютный металл, запрещенный к обращению на территории СССР. — Лейтенант проговорил все это монотонным голосом без каких-либо интонаций. Он стоял перед сидевшим на стуле Ванголом и смотрел на него внимательным взглядом подчиненного, готового выполнить малейшее желание начальника.
— Ясно. Гражданка Векшина где?
— В оперчасти, в камере.
— Гражданку Векшину отпустить не медля домой, монету вернуть, она фальшивая, это установил эксперт-ювелир. Оснований для задержания жильца нет, так как Векшина эту монету нашла у себя дома в шкатулке и хотела узнать, золото это или нет, а про жильца обманула гражданина Масляного, просто так сказала, и все. Все ясно, лейтенант?
— Так точно, разрешите идти?
— Идите. Утром все документы по этому доносу уничтожить, о встрече со мной забыть. Сотрудников в известность ни о чем не ставить. На вопросы о нашем разговоре никому не отвечать. Ясно?
— Так точно.
— Идите.
— Есть.
Лейтенант НКВД, взяв под козырек, развернулся на месте и вышел из комнаты.
— Что это было? — послышалось из-за дивана, когда за оперуполномоченным закрылась дверь и на дворе затихли голоса милиционеров.
— Выбирайтесь, Гюнтер, нам нужно уходить.
— Вангол, вы кто?
— Я ваш телохранитель, Гюнтер.
— Как вы это сделали? Я уверен: эти люди пришли, чтобы нас арестовать. Ведь это так?
— Так. Собирайтесь, они могут вернуться.
— Как вы их остановили и заставили все это проделать?
— Гюнтер, вы задаете много вопросов, а у нас действительно нет времени, надо уходить не медля, возможно, утром нас начнут искать.
— Хорошо, Вангол, но вы мне это объясните…
— Объясню, если у нас будет такая возможность. Уходим.
Вангол открыл дверь и, осмотревшись, шагнул в темноту.
— Дайте вашу руку.
— Очень темно, я абсолютно ничего не вижу!..
— Дайте руку, идите за мной, не бойтесь.
И, получив удар по ноге, добавил:
— Только на ноги мне, чур, не наступать.
— Вангол, вы не немец, вы вообще не человек… — бубнил вполголоса Гюнтер, еле успевая. Он ничего не видел, но почти бежал, не глядя, не опасаясь, просто бежал, потому что безоговорочно верил этому странному человеку.
Среди товарных эшелонов на станции, куда они пробрались темными переулками, Вангол долго искал состав, уходящий первым. Не важно куда, важно было уехать из этого маленького городка, уехать немедленно, — утром их будут искать, и спрятаться здесь практически невозможно. Эшелон уходил на запад, направлением на Вологду. Вагон, в который они забрались, каким-то непостижимым для Гюнтера образом обманув часовых, оказался полностью забит новыми овчинными полушубками.
— Вот вам мягкий вагон, — пошутил Вангол, когда эшелон тронулся.
— Да, это лучше, чем та теплушка, но как нас сюда пустили?
— Располагайтесь, дорога дальняя. Мы с нынешнего дня сопровождающие ценный груз в осажденный Ленинград.
— Вангол, как это все вы делаете, как?
— В нужное время и в нужном месте я расскажу вам, — улыбнулся Вангол.
Гюнтер растерянно качал головой:
— Это какой-то заколдованный круг — в нужное время и в нужном месте… Вы что, сговорились? Это что, какой-то вселенский заговор?
— Конечно, Гюнтер… — расхохотался Вангол.
— Да, дерьмо полное… В какой камере этот лейтенант?
— В третьей.
— Что говорит?
— Ничего не говорит, вторые сутки допрашивают, а он молчит как рыба.
— Применяли?..
— Применяли. Без толку, молчит, подлец, глаза пялит и молчит.

— Да, дерьмо дело. А эта, тетка, чё?
— Тоже в камере.
— Ну?
— Та все свое и долдонит, заплатил червонцем царским жилец, а кто он такой, не знает, документы он ей казал, да она не запомнила, и примет не может толком назвать, только один из них лысый, и все.
— Выпустите ее, а завтра сам к ней домой иди и там спокойно допроси, нужен словесный портрет этих жильцов. Вернее, второго, лысого. По первому-то вроде как нарисовали. Понял?
— Так точно.
— А лейтенанта я сам допрошу еще раз.
Начальник отдела капитан Криворукое тяжело встал из-за стола, надел фуражку на выбритую до синевы голову и вышел в угодливо распахнутую перед ним старшиной Нефедовым дверь.
— Я в изолятор, к Суровцеву, — кинул он на ходу дежурному.
Тот позвонил по телефону:
— Там начальник идет, Суровцева допрашивать, как он?
Выслушав ответ, дежурный, мотнув головой, сплюнул на пол:
— Ну полная хрень! Чтобы Васька Суровцев — да враг?! Десять лет вместе под бандитскими пулями… десять лет… Нет, тут что-то не так!.. А, Нефедов… поди-ка сюда, старшина.
— Чего вам надо, товарищ старший лейтенант? — с неприязнью спросил Нефедов, подойдя вплотную к окну дежурки. Вокруг не было никого. Только он и лейтенант Дроздов, дежурный по отделу.
— А ты, старшина, мне не груби, мне просто знать хочется, как это ты Суровцева подставил…
— Да не подставлял я его, товарищ лейтенант, он сам, понимаете, сам отпустил вражеских шпионов! Я просто доложил о том, что я видел и слышал. Я принимал информацию по валюте и готовил донесение по Вектниной, а потом мы вместе, группой, выехали на задержание, застали вражину врасплох, тепленького, только бери под белы ручки… Тут старшой и выдал — всех нас вон из дома, поговорил о чем-то с ним, вышел и приказал возвращаться в отдел. Я к нему — что да как, а он как заорал на меня: «Выполняй приказ!» Ну, я и отступился. А когда в отделе он при мне приказал тетку ту отпустить, а монету золотую ей вернуть, тут я понял, что надо что-то делать. Вот и доложил… А чё я, идиот, он чё-то творит, а я потом рядом с ним к стенке? Чё он сейчас, ничё не объясняет? Чё молчит?
— Вот это и мне непонятно, — задумчиво проговорил Дроздов и уже спокойно спросил Нефедова: — Как вообще так могло произойти? Взял и отпустил?!
— Вот и я про то! Глаза у него какие-то неживые были…
— У кого?
— У Суровцева. Он как будто не видел нас, когда вышел от того мужика. Как заледенелый взгляд был. Взгляд у него и сейчас как неживой, его допрашивают, а он смотрит сквозь все, вроде и хочет что-то сказать, а как будто не может. Глазищами крутит и молчит. Особисты его вчера мочалили, так он даже не стонал. Что-то не то с ним. Я в дурке с такими глазами только людей видел, когда на экспертизу одного душегуба возил.
— Может, у него и правда чё с головой случилось?
— А что, может всякое быть, сутками не спим… да и вообще, помните, на неделе, молодой совсем мужик, инженер путейский, всю свою семью порезал. С работы пришел, сел за стол, луковицу почистил, рюмку водки выпил, закусил, а потом вскочил и тем ножом жену и тещу порешил. Его когда из дома в отдел привезли, у всех спрашивал, за что его взяли, напрочь память отшибло, не помнил ничего, когда ему сказали, чё он наделал, не поверил. «Вы чё, с ума посходили тут!» — орал. Только когда показали трупы, завыл страшно и в ту же ночь, не углядели, вздернулся. Вот как так бывает? Вроде нормальный человек, а тут вдруг раз — и ничё не соображат, чё творит…
— Голова-то с мозгами, а мозги тоже, видно, осечку дают, клинят по какой-то причине…
— Вот-вот, по причине какой-то, а причины-то разные бывают. Одно дело, ежели контуженый, вон как Степан, что с фронта комиссовали, рюмку водки выпьет и три дня ходит, песни орет, веселый, а как трезвый — на стены кидается. Про него все знают — и тут понятное дело. Другое, когда вот так, ни с того ни с сего.
Телефонный звонок прервал разговор. Дежурный долго внимательно слушал и записывал. Старшина, потолкавшись у окна дежурки, вышел на крыльцо и закурил.
— Эй, старшина, тут из Иркутска телефонограмма срочная, не в службу, а в дружбу — отнеси начальнику, а то он когда еще с допроса вернется.
— Сделаю, чего там, мне заодно интересно глянуть, чё там с нашим опером…
— Держи… — Дежурный протянул ему в окно сложенный вчетверо лист телефонограммы.
— Опаньки! — не сдержался начальник отдела, прочтя текст телефонограммы. — Да тут все прямо в масть. Только тут двое из троих, один точно по словесному портрету, а… Молодцы, ребята, теперь мы их зацепим, не уйдут, красавцы… Нефедов, срочно всех ко мне в кабинет, да, еще… Суровцева к врачу надо, чё-то не то с ним.
Тщательно, до мельчайших деталей разработанный план мероприятий по захвату банды особо опасных преступников не сработал, они исчезли из города. Проверяли все и всех, никаких следов. Как не было, как в воздухе растворились… Центральные органы сделали свои выводы, очень оперативно и жестко, дело-то на особом контроле… За допущенные упущения по службе, просчеты в оперативно-разыскной работе начальник отдела был разжалован и отправлен участковым в глухой район, его просьбы об отправке на фронт не были удовлетворены. На фронт — это еще заслужить надо!
Лейтенант Суровцев два месяца лежал в психбольнице в Красноярске, по выписке был комиссован из органов по инвалидности, память к нему так и не вернулась, говорить после лечения смог, хоть и медленно, с трудом подбирая слова. Иногда, во сне, к нему приходили воспоминания его жизни до встречи с Ванголом, он просыпался в ужасе, в холодном поту. Жене рассказывал, что видел страшные вещи, обыски и допросы, пытки и убийства. А еще лица людей и глаза — глаза, заполненные страхом и ужасом, глаза, леденящие душу, страшные безжалостные глаза, пронизывающие его насквозь. Она успокаивала: «Это только сон, ты просто спал, это было не с тобой». Он с облегчением закрывал глаза и засыпал. Какое счастье, что это был только сон, что это происходило не с ним. Иначе как с этим жить?..

В середине ноября Владимир Арефьев выписался из госпиталя и даже успел на несколько часов заскочить к своим. Пока он добирался, не узнал Москвы, пустой и холодной, с заклеенными крестами окнами и заложенными мешками с песком витринами магазинов. Ежи из кусков рельс и баррикады перегораживали широкие проспекты. Редкие прохожие, казалось, кутались, прячась не от холода, а от страха.
«Что же будет?» — висело в холодном воздухе, крутившем снежные вихри из мелкого, хрусткого от мороза снега. Этот снег забирался под воротник, таял и холодил шею.
Владимир прошел сквозь разом замолчавшую и расступившуюся при его приближении очередь у продмага и свернул в проулок к своему дому.
Радости-то было! Все суетились, пытаясь хоть как-то угодить фронтовику. Владимир рассказывал о том, как шли бои, рассказывал честно, без утайки. О том, что немец сильнее и умнее воюет, о том, что оборона Москвы держится на каком-то чуде, на огромных потерях и невероятном мужестве людей, почти безоружных и в большинстве своем необученных. Обрадовал Марию вестью о Степане, она не знала, где он, что с ним. Объявили воздушную тревогу, завыли сирены, они не пошли в бомбоубежище, никто. Это не понравилось Владимиру, и на его вопрос он получил ответ: ежели суждено погибнуть, не спрячешься, а не суждено, то и дом цел будет.
— Да, железная у вас логика, родители мои драгоценные… — только и сказал Владимир. До него не сразу дошло, что отец в инвалидном кресле и бомбоубежище для него недоступно. Он не знал, что это решение было принято его матерью и Марией один раз и навсегда, несмотря на мнение отца.
«Что же будет?» Этот вопрос витал в воздухе. Да, прошел парад седьмого ноября, но немец продолжал наступать, кое-где подошел уже на двадцать пять километров к городу. Об этом не сообщали, но артиллерийская канонада говорила сама за себя. Немцы обстреливали из орудий пригороды, люди бежали из Подмосковья, из самой Москвы, несмотря на все усилия партийно-советских органов.
У них, у органов власти, был свой план. План обороны столицы. Без населения он был невыполним, если был выполним вообще. Пока население в городе, будут ополченцы, и они будут стоять насмерть. Превратить город в неприступную крепость без населения невозможно, кто-то должен строить оборонительные сооружения, копать траншеи и замуровывать окна домов, превращая их в амбразуры. Нельзя выпускать народ из Москвы, ни в коем случае, все попытки рассматривать как паникерство и дезертирство. Все трудоспособное население считать мобилизованным. Ленинград в кольце, а стоит, не сдается город, потому что люди в нем. Да и куда такую массу людей эвакуировать? Вторую Москву не построить. Правительство страны покинуло столицу, Сталин оставался в Кремле. Это было личное решение вождя, перед его принятием он беседовал с Мессингом, поверил ему, поверил и Матроне Московской, слепой старушке-ведунье, сказавшей, что немцу в Москве не бывать. Эти встречи были совершенно секретны, после них вождь и принял решение остаться в Москве. Это было верное решение. Да и руководить промышленностью из Куйбышева наркоматам было даже удобнее, вся эвакуированная оборонка восстанавливалась за Волгой, на Урале, в Сибири, а руководить войсками нужно было из Москвы. Только из Москвы, это он хорошо понимал. «Велика Россия, а отступать некуда, позади Москва!» — рвалось голосом Левитана из репродукторов и кричалось со страниц газет и плакатов, а для всех слышалось: «Позади, в Москве, сам товарищ Сталин!» Отступать действительно некуда!!! При одном его имени у многих подгибались колени, он сумел стать вождем, чего это стоило народу, может быть, станет известно потом, чего это стоило ему, не узнает никто и никогда…
Владимир сидел на кухне с отцом и мамой, его кормили домашним супчиком.
— Не знаю как, но немцы Москву не возьмут. Мы победим, это точно, мне Вангол сказал.
— Сын, ты меня удивляешь, да, я тоже верю, что мы победим, но не потому, что это кто-то сказал!
— Папа, это не кто-то сказал, это сказал Вангол. Я был с ним в тайге, это необыкновенный человек. Он обладает просто феноменальными способностями. Я сам видел, и я знаю, что ему можно верить.
— Хорошо, ты меня убедил, — покачав головой, улыбнулся отец. — Где он?
— Не знаю, он сошел с поезда по пути в Москву, — не вдаваясь в подробности, ответил Владимир. — Скорее всего, воюет где-то. Мама, прошу, он должен дать о себе знать открыткой, вот мой адрес, полевая почта, перешлите мне ее сразу, хорошо?
— Конечно, сынок, сразу, как придет, перешлю, ты ешь, ешь.
— Спасибо, я уже сыт. Пора, дорогие мои, пора.
Мать долго не выпускала сына из объятий.
— Володя, увидишь Степана, передай, у нас все хорошо, почему он не пишет? Пусть напишет письмо… — теребила его Мария.
— Хорошо, Мария, обязательно передам.
Но передать привет Владимир не смог. Он не встретил Макушева. Не мог его встретить. Степан к тому времени лежал в госпитале. Кроме того, ни батальона, ни роты, откуда его увезли раненным, уже не существовало. Никто толком не знал, где находится штаб полка. Да и вообще, не вовремя он появился из госпиталя. Какой-то полковник в штабе дивизии, куда Арефьев попал в поисках своей части, наорал на него, дескать, почему не в расположении своего полка, трибуналом грозился, за кобуру хватался, потом вызвал особистов. Те посмотрели документы, справку из госпиталя и наорали на полковника. Потом досталось от них и Владимиру, дескать, почему сразу не предъявил документы, и посадили его под арест. Потом была бомбежка, его выпустили из арестантской землянки и приказали ждать. Потом его опять допрашивали, десятый раз он объяснял, что из госпиталя, после ранения. После долгого разбирательства его направили командиром взвода в полк формирующейся резервной армии, прикрывавшей тылы фронта на северо-западе столицы.
«Ну и бардак кругом творится», — думал Арефьев, добираясь туда попутками через всю Москву. Там он впервые услышал о подготовке к наступлению. После того, что он пережил на передовой, это было невероятно. Он увидел пополнение из крепких и здоровых мужиков — сибиряки прибывали эшелонами. Они были готовы ринуться в бой, но их держали в резерве, несмотря на тяжелейшую ситуацию. Получалось, ценой тысяч жизней одних, погибающих там, на ближних подступах к Москве, создавался этот резерв. Да, война есть война. Кто-то должен умирать сначала, а кто-то потом. Владимир уже отчетливо понимал, что у войны свои законы, свои правила. Они не похожи ни на что. Это какие-то неведомые людям законы судьбы. Он видел в госпитале: привезли раненого артиллериста, на нем живого места не было. Весь в кровавых бинтах. Военврач подошел, пальцами пульс на шее через бинты прощупать не может, а тот в сознание пришел, глаза открыт, улыбается, врачу говорит: «Вы не бойтесь, потрошите меня, вынимайте железо, я не помру, у меня еще столько дел». И выжил. Арефьев принял взвод. Он оказался моложе своих подчиненных. Но он был фронтовик, он уже был обожжен войной и потому принят был с уважением. Комбат, капитан Трофимов, тоже фронтовик, тоже из госпиталя, при встрече спросил Арефьева, где тот воевал. Арефьев доложил — где и сколько. Узнав, что недолго, изучив Владимира взглядом, Трофимов одобрительно кивнул:
— Ну и добре, напугать тебя фашист не смог, к отступленьям не приучил, значит, будем бить его, супостата, и гнать отсель за милую душу вместе.
— Так точно, — улыбнулся Арефьев.
Тщательно подобранный для него белый овчинный полушубок и валенки он принял из рук интенданта, наконец скинув свою холодную милицейскую шинель, протертую до дыр и не раз штопанную.
— Во, любо глянуть на нашего командира! — одобрил старшина Похмелкин, увидев вошедшего в казарму Арефьева.
— Здравия желаю, товарищ лейтенант! — встал перед ним лейтенант Прокопьев.
— Здравия желаю! — козырнул Арефьев и, протянув руку, представился: — Владимир.
— Николай, — ответил лейтенант и крепко пожал руку Арефьеву. — Назначен командиром второго взвода, так что будем вместе воевать.
— На фронте был?
— Нет, но теперь уже точно буду… — серьезно ответил и улыбнулся Николай.
— Располагайся, вон у окна моя койка, рядом свободная.
— Добро, сутки не спал, пока добирался. — Лейтенант сунул под кровать вещмешок и принялся снимать сапоги.
— Ты откуда?
— Из Вологды. То есть добирался из Вологды, а так сам из Ленинграда, там в училище был, потом нас в сентябре эвакуировали в Вологду, до сих пор мурашки по коже, как вспомню…
— Это ты про что?
— Про эвакуацию.
— А что так?
Лейтенант посмотрел в глаза Арефьеву. Владимир увидел его лицо и обратил внимание, что его коротко остриженные волосы абсолютно седые. Глаза Николая смотрели испытующе строго. Арефьев спокойно выдержал его взгляд.
— Нам запретили об этом говорить, только я не понимаю почему.
— Кто запретил?
— Особист нашего училища.
— Тогда не говори. — Владимир скинул с себя одежду и устроился в кровати, с удовольствием укрывшись настоящим ватным одеялом. Он тоже устал и хотел спать.
— Да нет, я расскажу, в голове все это сидит. Я как будто снова и снова через это прохожу. Устал носить в себе, понимаешь…
— Тогда говори, я слушаю.
— Это было семнадцатого сентября, в Ленинграде, уже в блокаде, нас привезли с Финляндского вокзала эшелоном на берег Ладожского озера, не помню названия поселка, у причала стояла большая деревянная баржа. На берегу народу море, курсанты нескольких училищ, комсостав с семьями, женщины, дети. Тысячи полторы. И всех на эту баржу. Несколько часов просидели в ней, в трюме, только к вечеру подошел буксир и потащил баржу на ту сторону. В общем, набились как селедки в бочке. Сначала все было нормально, мы спали, но к полуночи разыгрался шторм. Баржу бросало как игрушечную, потом стало заливать. В трюме было просто жутко. Доски обшивки трещали, и через щели сначала сочилась, а потом просто стала бить струями вода.
Николай замолчал, было видно, как трудно ему вспоминать. Желваки играли на его скулах, глаза потемнели, но он справился и продолжил:
— Потом стали лопаться доски обшивки, и вода пошла в трюм. Представляешь, Владимир, что там было, все кинулись наверх, на палубу, трап не выдержал и рухнул. Вода поступала все сильнее, ее пытались откачивать, но это оказалось бесполезным. Было всего три или четыре ведра и допотопная ручная помпа на огромную тонущую баржу. Я встал на помпу и качал что было сил, видел, что без толку, но у меня какой-то дикий, животный страх прошел, к тому же я согрелся. Как так можно, почти полторы тысячи людей — и ни одной шлюпки или плота! Вообще ни одной, представляешь! Сбросили за борт автомашины с грузом, но и это не спасло. Баржа, заполняясь водой, медленно погружалась. Она была деревянной и не должна была утонуть, но она опустилась вровень с бушующей поверхностью озера. Огромные волны перекатывались через палубу, смывая с нее пассажиров. Держались за что могли, но холод и страх лишали людей сил бороться за жизнь. Это не передать словами, у меня на глазах один из офицеров пристрелил дочь, жену и застрелился сам. Людей смывало с палубы десятками. Женщин, детей, кто смог выбраться из трюма, собрали в рубке, она защищала от волн. Но потом… Последнее, что я помню, — это как волной сорвало эту рубку со всеми, кто там был, и унесло в клокочущую за бортом воду. Я не выдержал, разделся и прыгнул за борт, вдалеке болтался в волнах буксир. К нему я и поплыл. Со мной еще двое наших курсантов поплыли, но до буксира я доплыл один, потонули, видно, больно холодная была вода, да и волны… Как доплыл, толком и не помню… Вот такая вот эвакуация получилась… Столько народу на дно… а вышли бы на два-три часа раньше до шторма, успели бы пройти. Чего нас там мурыжили полдня! За столько народу кто-то же должен был ответить? Как думаешь?
— Думаю, на войну все и всех списали.
— Вот то-то и оно, а надо бы к ответу…
— Тебе что, от этого легче станет? Или тем, потонувшим?
— Станет.
— Не станет, потому как запретили вам про это рассказывать именно для того, чтобы не было кому спрашивать, почему так случилось. А значит, и отвечать никому и ни за что не надо. Вас там много выжило?
— Двести сорок человек всего. Я это потом узнал уже, на берегу, когда списки составляли.
— Одно могу сказать — в газетах про это точно не напишут. И тебе советую про это помалкивать. Рассказал мне, и все, больше никому, Николай. Понимаешь?
— Да все я понимаю, спасибо, что выслушал, легче мне стало, правда, легче.
— Ну и хорошо, давай спать.
Николай повернулся на бок и закрыл глаза. Он долго лежал, картины той ночи на барже медленно текли в его голове, но на этот раз он как бы наблюдал происходящее со стороны, он уже не испытывал ужаса, страха и боли. Постепенно краски поблекли, и он уснул крепко и спокойно.
— Подъем!
Команда прозвучала, как показалось Владимиру, слишком рано. Он открыт глаза и увидел, что Николай уже вскочил и быстро одевается.
— Ты чего, это ж не тревога.
— Да привык, у нас в училище старшина строгий был, особо по подъему, кто сразу не вставал, попадал к нему в черный список.
— Так нет тут твоего старшины, и ты уже не курсант…
— Знаю, что нет, он на той барже остался… — сказал Николай и грустно улыбнулся Владимиру.
Через два часа они уже шли колонной по заснеженной дороге, дивизия выдвигалась к передовой. Навстречу, уступая путь бойцам, обочиной, нескончаемым потоком шли люди, беженцы. Вечером, на привале в небольшом лесочке, к полевой кухне подошла женщина со стариком и маленькой девочкой на руках.
— Помогите ради Христа! Двое суток не емши, замерзаем, помогите…
— Откуда вы? — спросил Арефьев у старика, когда их накормили горячей кашей и согрели чаем.
— С под Истры тикаем, немцы, нехристи, видать, дамбу взорвали, все деревни водой залило, чудом успели, а сколь народу потопло, сколь животины, вода-то ледяная, ох беда. А он, гад, по мостам прошел…
— Так то ж наши водохранилище спустили, чтоб немцев остановить… — вырвалось у Владимира.
Старик глянул на него, нахмурил брови и махнул рукой:
— Не могет такого быть, чтоб воду пустили, а мосты немцу оставили, что ты, сынок, рази товарищ Сталин такое допустил бы? Нет, немцы это, душегубы, столь народу залили, столь народу… — Он мазнул ладошкой по помокревшим глазам и, тяжко вздохнув, попросил:
— Угости, сынок, табачком на дорожку.
Владимир молча сунул старику пачку махорки и отошел. В голове звучал хриплый голос старика: «Не могет такого быть…»
— Эх, дед, лучше тебе не знать, как оно «могет быть…».

Тихий перестук колес успокаивал. Третьи сутки эшелон шел практически без задержек. Вангол и Гюнтер всласть выспались и подолгу беседовали. В основном Гюнтер рассказывал о своем пребывании «там», в ином мире. Он показывал пальцем себе под ноги и многозначительно говорил: там. А там был пол теплушки, а под ним летящие шпалы и километры российской земли.
— Да, Россия огромная страна, слишком огромная, потому никто ее и не смог завоевать, сколько ни пытались.
— Гюнтер, а как же монголо-татары?
— Это вы про монголо-татарское иго, что ли, Вангол?
— Ну конечно.
— Еще одно заблуждение, этот термин родился в середине девятнадцатого века в умах наших историков, а до того никто и не знал в России про это иго. Да, воевали, и не раз, между собой князья и царьки племен, но объединены были одной территорией и властью. Территория называлась Тартария, а власть над ней имел Чингисхан. И звание, и должность эта была переходящей. И тому есть веские доказательства — старые карты, сохранившиеся у скандинавов. И записи есть рукописные тех лет. Даже в Ватикане есть тому свидетельства. Я этим вопросом заинтересовался, когда с тибетскими монахами работал, с их книгами. Там неоднократно были ссылки на эту Тартарию…
Гюнтер собрался было рассказывать, но закашлялся, сильно и надрывно. Его лицо побледнело, покрылось мелкими каплями пота. Он кашлял сухо, задыхаясь, ему не хватало воздуха, на губах запузырилась розовая кровавая пена.
Вангол подтащил его к окну теплушки, хотя это мало что изменило. Гюнтер задыхался. Он с ужасом смотрел на Вангола, не знавшего, как помочь. Постепенно кашель затих. Гюнтер, обессиленный, еле дышал. Вангол удобно уложил его и тщательно укрыл, благо было чем.
— Давно у вас это?
— Нет, такой приступ только второй раз. Первый раз так плохо было месяц назад в лагере, — прошептал еле слышно Гюнтер.
— Надо срочно показаться врачу, — подумал вслух Вангол.
— Мы оба знаем, что это невозможно, — прохрипел немец и тяжело вздохнул.
— Я сейчас чаю сварю, напою вас горяченьким, и поспите.
— Нет, не хочется спать, все уже, мне лучше, — с одышкой, но отчетливо проговорил Гюнтер.
Он действительно вздохнул с облегчением и сел. Его бледное худое лицо, тонкие бескровные губы и большие серые глаза улыбались Ванголу.
— Знаете, Вангол, если мне доведется скоро умереть, я буду сожалеть только об одном.
Вангол поднял на Гюнтера взгляд.
— Да-да, только об одном, я не успел встретить и полюбить женщину, которая мне была суждена. Я не нашел ее, наверное, потому, что не искал, мне все время было некогда, а ведь она где-то есть, она тоже ищет и ждет меня, но, увы…
— Гюнтер, вы не умрете и женитесь на этой женщине.
— На какой? — удивленно вскинулся Гюнтер.
— Как на какой? На той, о которой только что говорили, которая ждет… — грустно улыбнулся Вангол.
Он вспомнил Тингу, и сердце сжалось и затрепетало в груди. Им было так хорошо вместе, они понимали друг друга без слов. Достаточно было взгляда, даже просто мысли…
Наверное, это и есть любовь. Тинги нет, а он вспоминает ее каждый день. Иногда она ему снится, и он просыпается безмятежно счастливым. Все это, к сожалению, в прошлом…
Вангол подавил грустные мысли и улыбнулся немцу.
— Гюнтер, а как там насчет любви? Вы ее случайно там не встретили?
— Если бы я мог встретить там девушку, может, и влюбился бы. Но, увы, законы того мира таковы, что каждая девушка долго и тщательно готовится к встрече со своим будущим мужем. Там этот вопрос является наиважнейшим и, наверное, главным в жизни. Поэтому случайно познакомиться там с девушкой практически невозможно. Кроме того, — Гюнтер сделал печальные глаза, — Вангол, я же говорил, они там все очень рослые…
Вангол рассмеялся, представив Гюнтера рядом с двухметровой девчушкой в школьной форме.
— Вот-вот, смейтесь, а мне совсем не смешно было…
— Так что, там девушки живут взаперти? Как у мусульман?
— Нет, Вангол. Просто там другая культура. Там все понимают истинные ценности жизни, и поэтому женщины занимают очень почетное место в обществе. Однако одно дело — зрелая женщина, родившая и вырастившая детей от своего мужа, продлившая его род, и другое дело — девушка, находящаяся под опекой своего рода. Кстати сказать, основное, определяющее взаимоотношения между людьми звено там не семья, а род. То есть все предки, и родители, и дети, и внуки, объединенные по мужской линии в род, и все их достижения, наследство предков, является достоянием всего рода, а не отдельных его представителей, как у нас. Там нет богатых в нашем понимании и бедных. Там есть знатные, заслуженные люди из древних состоятельных родов, обладающих огромными достижениями в различных областях духовной культуры, и есть люди, стремящиеся к личным достижениям. И те и другие пользуются одинаковыми правами и несут одинаковые обязанности перед своим родом и государством.
Причем очень интересно само понятие у них государства. А название почти как здесь, в России, Союз — Союз Равноправных Родов. Только там все иначе. Здесь авторитарный режим и геноцид народов. Там демократия и гармония во всем. Если бы я это не видел собственными глазами, сам не поверил бы в возможность существования подобного общества. Однако оно есть. Государство там — это не власть, имеющая карательный аппарат для управления народом, это не привилегированная верхушка, сформированная из представителей крупного капитала или высшего сословия и всячески выполняющая желания своих хозяев или партий, их поставивших у руля. Нет. Это представители всех родов, входящих в Союз. Причем каждый род имеет равное представительство, независимо от состоятельности и достижений, просто по праву своего существования. Выдвижение представителей во власть — процесс у них длительный, связанный с различными степенями испытаний и проверок. Это связано с оценкой способности человека к мышлению и принятию правильных решений, проверяются все его достижения на пути к зрелости и совершенству. Вся его жизнь рассматривается старейшинами рода и сравнивается с другими кандидатами. Все имеет свою категорию оценки. Только при равенстве оценок происходят выборы, тогда род выбирает своего представителя голосованием. Право голоса имеют только достигшие зрелости граждане.
— Что значит — достигшие зрелости? — Ванголу действительно было интересно все, о чем рассказывал Гюнтер.
Гюнтер чувствовал это и продолжал рассказывать с видимым удовольствием.
— Мужчины — по достижении определенного возраста и созданию семьи. Вообще, Вангол, там к моменту создания семьи мужчина проходит определенные этапы обучения, с юных лет его сопровождает наставник. Только когда он обретет свой путь, тогда он имеет право на создание семьи.
— Что значит — свой путь?
— Каждый человек рождается для выполнения каких-то задач. Дхарма… — Увидев озабоченное непониманием лицо Вангола, Гюнтер улыбнулся: — Другими словами — предназначение. У каждого есть свое предназначение, понять его порой очень сложно. Вот вы, Вангол, знаете о своем истинном предназначении?
— Да я как-то и не думал об этом.
— Если честно, Вангол, то и я об этом никогда раньше не думал. Мне кажется, абсолютное большинство людей тоже об этом не задумывается, по крайней мере в молодости — точно. Вот и получается, что большинство людей занимается не тем, для чего созданы, поэтому все и идет у нас наперекосяк. Там важность этого фактора в жизни каждого человека определена как основополагающая. Как фундаментальная первоступень развития. Пройти эту ступень самостоятельно молодому человеку практически не под силу. Вот поэтому его ведет наставник, и это общепринято так же… — Гюнтер задумался, подбирая сравнение, — как у нас мыть руки перед едой. Кстати, раньше никогда не задумывался — почему это необходимо делать водой?
— Как почему, вода смывает грязь, микробов там всяких, паразитов…
— И это тоже, но как оказалось, не это главное. Это как бы чисто эстетическое назначение. Естественно, неприятно есть грязными руками, но это зависит от уровня воспитания человека. Есть люди, которых этот фактор ничуть не смущает, уверяю вас. Главное — в другом. Об этом я только догадывался в своих поисках, там мне это просто и ясно объяснили. То, как огонь очищает в нашем мире все, чего он касается, так и вода очищает наше тело, и одежду, и жилье от нечисти, она является огнем для темных энергий и сущностей.
— Гюнтер, каких еще сущностей?
— Вангол, мы видим только ту часть мира, которую воспринимают наши глаза, и слышим только те звуки, которые воспринимают наши уши, но мир гораздо, невообразимо больше и разнообразнее. Да, мы не видим еще один мир, окружающий нас, но он существует, и его представители не всегда нам полезны, чаще они нам вредны. Они боятся солнечного света, этакие ночные энергетические вампиры. Их присутствие практически не ощущается на физическом плане, однако они медленно забирают жизненную энергию из тела человека, и боятся они только воду. Поэтому водные процедуры по утрам просто необходимы и влажные уборки тоже. Вот так, Вангол, а мы уже вторую неделю без бани…
— И без влажной уборки тоже, — улыбнулся Вангол и дунул в луч света, падавший из окна теплушки, тот задребезжал, переливаясь и вибрируя миллиардами пылинок.
Гюнтер, свернувшись калачиком, уснул. Вангол укрыл его еще одним полушубком и, удобно устроившись, наблюдал за плывущими за окном лесными пейзажами. Они подъезжали к Волхову, и скоро нужно будет принимать какое-то решение. Что ему делать с этим немцем? Он задавал себе этот вопрос каждый день и не находил ответа. Вернее, ответы приходили к нему, он просто никак не мог принять правильное решение.
Он был уверен в одном: Гюнтер обладал уникальными знаниями, его необходимо было спасти. Это не подлежало сомнению, это было ясно. Жизнь он ему спас. А дальше? Что делать дальше? Предъявить его властям? Кто поверит его рассказам? А что им светит в реальности? Гюнтеру — побег и лагерь, который он не переживет, или психушка до конца дней, а ему пособничество, дезертирство и тоже лагерь, если не вышка по нынешним временам. Это если Гюнтеру не поверят, а кто ему может поверить, кто? Вообще кому нужна такая правда… Рассказ о путешествии в иные миры… И что? Хорошо, даже если ему поверят в НКВД, все равно заведут дело о побеге и будут годами проверять. Гюнтеру в камере долго не прожить. Ему нужна медицинская помощь. Кому может быть полезна информация, которой он обладает? Ученым? Как найти тех ученых? Да и вообще, есть ли такие научные заведения, которые занимаются таким? Как это узнать? Даже если и есть, все равно мимо НКВД не проскочить. Как и кто может помочь?
Вангол оторвался от пейзажей, откинулся на спину и расслабился. Успокоив дыхание, он закрыл глаза и представил себе, как будто он качается на речных волнах в легкой ороченской лодке. Течение реки несет его тихо и плавно. Образы прекрасных скалистых берегов сменялись пологими таежными сопками и логами. Лохматые огромные кедры и пушистые в весенней хвое листвяки свешивали, почти касаясь воды, свои огромные ветви. Речка извивалась в непроходимых зарослях, скрываясь под сенью таежных великанов. Ванголу стало легко и спокойно. Он мысленно попросил Духов тайги направить его туда, где его вопросы будут решены самым благоприятным образом. Медленное течение ускорилось, речка вливалась в широкое таежное озеро. Лодка уверенно и легко скользила по водной глади к дальнему берегу, на котором Вангол увидел какие-то строения. Да, это были городские здания. Каменные, трехэтажные. Вангол узнал — это была школа разведуправления, где он учился. Он увидел на берегу человека, который махал ему рукой. Вангол узнал его — майор Красков. Это был его начальник, тот, который непосредственно был его наставником в спецшколе. Тот, который отправлял его в составе группы «Ветер» на первое задание. Вангол поблагодарил Духов тайги, и образы медленно растворились в его воображении. Он открыт глаза и долго лежал, осмысливая увиденное. Затем встал и, разминаясь, стал ходить по небольшому участку теплушки, свободному от тюков. То, что рассказывал ему Гюнтер о том мире, безусловно интересно, но не это главное. Не ради этого его пропустили в тот мир. Это же ясно. Он имеет какую-то иную, действительно исключительной важности информацию — ему же сказали об этом.
И вот эта информация должна быть полезна военной разведке, и только там ему могут поверить, так как только там, по крайней мере, его знают как нормального, здорового психически человека. Но это в Москве, а они приближаются к Ленинграду, осажденному Ленинграду, связанному с остальной страной только ледовой дорогой через Ладожское озеро. Они смогут с обозом пройти в Ленинград, там нужно устроить Гюнтера, а ему нужно срочно в Москву. Да уж, промедление смерти подобно, посмотрев на хлипкую фигуру спавшего немца, подумал Вангол.

— Куда прете, граждане! Назад, эшелон военный! Эвакуированные — на второй путь, там для вас теплушки стоят, там вас распределять будут! Граждане, граждане, на второй путь! Туда, туда! — звонким не по-мужски голосом орал на перроне высокий железнодорожник в телогрейке поверх куцей шинели. Ветер рвал его слова и относил в толпу, медленно придвигающуюся к железнодорожному пути, куда прибывал, попыхивая паром, паровоз с составом из вагонов и платформ. Из первого вагона выскакивали красноармейцы и становились цепью вдоль останавливающегося эшелона. Их появление приостановило толпу, которая, наконец услышав крики железнодорожного начальника, двинулась влево, обходя прибывший поезд.
Вангол с Гюнтером руководили разгрузкой своего вагона, тюки с полушубками грузили в сани, которые после встречи Вангола с комендантом были очень быстро поданы. Вангол, вооружившись карандашом, пересчитывал тюки и помечал что-то в документах. Гюнтер отпускал эти тюки грузчикам из вагона. Вскоре небольшая санная колонна двинулась в путь. Крестьяне-возчики рассказали Ванголу, что ехать придется только до села Кабоны почти шестьдесят верст, а уж потом по льду до Кокорево, на той стороне Ладоги.
Когда съехали на лед, Вангол спросил пожилого мужика, с которым ехал на санях:
— И как, не страшно по льду-то?
— Не страшно, по земле страшней, сынок.
— Это почему?
— Немец бомбы бросает, они лед проламывают и там под водой, глубоко, считай, на самом дне, рвутся, нам вреда никакого, тока дырки во льду, а ежели на берегу застигнут, худо…
— Дак а лед-то не проваливается от взрывов?..
— Не… лед он вроде как хрупкий, а, однако, держит, так что не боись, сынок, доберемся до берега.
— Да я не боюсь, — улыбнулся Вангол.
— Да вижу… — ухмыльнулся мужик.

— Что я вам — гастроном? Где я возьму еще и крупы? Мало ли что положено! На то уже давно положено, понял! Ид-д-ди отсель!! — орал чей-то мужской голос, через окошко раздачи в окне с кованой решеткой.
Очередь поддавила, и пытающийся что-то доказать старик был вытолкнут из нее с полупустой авоськой. Он сунулся было обратно, но остановился, махнул рукой и побрел по засыпанной битым кирпичом и грудами штукатурки улице. Мимо него быстро, слишком быстро для блокадного Ленинграда, прошел военный и с ним рядом сухощавый мужчина в штатском. Они успели свернуть за угол, в Поварской переулок.
Угловой дом по улице Стремянной был разбит при артобстреле, и старик, с трудом преодолев завал, пошел следом за быстро удалявшимися попутчиками. Он успел увидеть, что они свернули в арку дома номер девять. Он жил в девятом. Кто бы это мог быть, вяло подумал он, то, что это не из жильцов, понятно, он бы узнал, значит, кто-то чужой. Не любил старик чужих людей в своем дворе. За несколько предвоенных лет эти чужие очистили от жильцов половину квартир в доме. Его окна на первом этаже как раз выходили туда, где обычно останавливалась черная машина, которая увозила навсегда его соседей. Он не спал ночами много лет и видел все. Его никто не трогал. Он жил один и никогда ни с кем из людей без особой нужды не разговаривал. Только слегка приподняв край старой шляпы, он таким образом приветствовал знакомых и проходил мимо.
Войдя в колодец двора, он приостановился в кривом выходе из арки. Там, во дворе, было шумно, и он, осторожно выглянул, чтобы посмотреть. Во дворе была драка, несколько человек дрались, при этом был слышен только сам шум возни и ударов, никто не кричал, дрались молча. Старик заметил, что военный и гражданский, обогнавшие его на Стремянной, оборонялись от четверых мужчин, причем было ясно, что те на них напали. Но численный перевес не дал преимущества нападавшим, поскольку один за другим они падали от быстрых и мощных ударов мужчины в военной форме. Они с трудом поднимались и снова бросались в драку, но вновь падали с уже разбитыми в кровь лицами. В конце концов все четверо оказались на земле практически без каких-либо признаков жизни. Все это время мужчина в гражданской одежде, абсолютно лысый — его шапка слетела и валялась под ногами дерущихся, — стоял, прижавшись спиной к стене между окнами как раз квартиры старика. Военный поднял шапку и протянул ее лысому мужчине. Тот взял, торопливо натянул ее на голову, и старику послышалось: «Данке».
Когда они проходили мимо, старик отчетливо услышал:
— Гюнтер, я же просил вас говорить только на русском языке, мы же в России…
— Я просто забыл об этом, Вангол, простите…
«Немцы? Немцы в осажденном, блокадном Ленинграде?! Немыслимо!» — подумал старик и встал в проем за открытой дверью давно пустовавшей комнаты дворника.
Когда шум шагов стих, он вышел из арки и тихо проскользнул в открытую дверь своего подъезда. Он ненавидел стукачей, презирал эту поганую породу людей и никогда не совершал доносов. Но сейчас он решил позвонить и сообщить о том, что слышал и видел. Как же: немцы в самом центре города, непонятная драка! Люди, лежащие во дворе в крови, явно требовали медицинской помощи.
Старик набрал номер и сквозь треск услышал:
— Дежурный Центрального района…
После обычных слов дежурного милиционера, откашлявшись, сказал в трубку:
— Во дворе по адресу Поварской переулок, девять на немцев напали четверо наших…
Из трубки что-то спросили.
— Нет, они избили четверых наших… Как какие немцы? Натуральные, на немецком языке говорили… Как избили? В основном кулаками, а что? Куда мне идти? В ж…?
Старик сплюнул от досады и аккуратно повесил трубку. Приставив указательный палец к своему лбу, он посмотрел в зеркало. С укоризной покачал головой. Первый раз в жизни хотел известить власть, а попал в ж…, впрочем, чего хотел, то и получил, старый дурак. Сделав такое заключение, он посмотрел в окно. Избитые, шатаясь и пачкая снег кровавыми плевками, жестикулируя, с трудом выходили из двора.
— Ну вот и ладно… — Старик закрыл плотную штору, отгородившись от непринятого им и потому чуждого мира. Он сел в старинное, протертое до блеска деревянное кресло и укрылся вязаной пуховой шалью. Эта шаль его умершей еще до войны жены согревала старика и навевала воспоминания из того еще дореволюционного времени — времени его молодости и любви, времени служения Отечеству…
Вангол быстро шел, увлекая за собой Гюнтера. Они прошли дворами на Невский, пересекли его и вошли во дворы по улице Маяковского. Там в подворотне остановились — Гюнтер просто задыхался.
«Кто это мог быть?» — стучало в мозгу Вангола. Они два дня как в городе, договорились о съеме квартиры в Поварском переулке, вчера Вангол даже оставил залог, а их там так встретили. Кто это был? Не милиция, это точно. Вангол знал, что они в розыске, своими глазами изучил ориентировку на самого себя на стенде на Финляндском вокзале. Совсем он там на себя сегодняшнего не похож. Если бы это была милиция, их бы брали не так. Кто мешал применить оружие по оказывающим сопротивление бандитам? Никто. Тогда кто на них напал? Неужели даже сейчас, когда война, когда город в блокаде, бандиты? Неужели опять подвело это пещерное золото? Там милиция, здесь бандиты, нет, до добра эти монеты не доведут, но ничего другого, чем можно было здесь заплатить за еду и квартиру, у Вангола не было. Только золотые монеты, прихваченные им из любопытства с каменного пола пещеры. Он в темноте наступил на их россыпь и поскользнулся, схватив горсть, положил в карман и пошел дальше. В том поединке между ним и Остапом ничего другого не существовало.
Хотя это было не так, существовало еще нечто необъяснимое. Некие силы, влияние которых удавалось преодолеть даже ему. Духи тайги охраняют эту пещеру, говорил ему старый Такдыган. Духи тайги. Загадочные и неведомые боги. Старик говорил, они управляют всем, что есть вокруг нас. Они создали все и установили законы. Все живое в таежном мире строго следует этим законам. Они просты и понятны, встало солнце — просыпайся, живи, действуй. Зашло, наступила темнота — укройся, ложись и отдыхай. Они защищают, оберегают вас — опасно ночью, можно причинить себе увечье или просто боль, а можно попасть в лапы хищников и потерять жизнь. Соблюдай законы, живи, пей чистую воду, дыши ароматами свежих трав, вкушай плоды природы. Все так живет, все, только не человек. Ему единственному в этом мире Духи предоставили свободу выбора. Может быть, зря?
Вангол стал внимательно вспоминать события этих двух дней. Несколько минут раздумий.
— Да, как говорят блатные, срисовали нас на рынке, — прошептал Вангол.
Они купили много продуктов, Вангол расплатился царской монетой. Старался сделать это незаметно, но, наверное, там все под контролем. Этакий только на вид бардак барахолочный, а с глазами и ушами. Точно, вчера их проследили. Он вспомнил: за ними как будто кто-то шел. Эти четверо их ждали сегодня явно по наводке. Они стояли, курили, изображая разговор, и напали внезапно, когда Вангол поравнялся и чуть отступил с протоптанной в снегу дорожки, обходя их. Для любого другого это нападение закончилось бы плачевно, но Вангол успел все…
— Что будем делать? — отдышавшись, спросил Гюнтер.
— Можно возвращаться.
Увидев округлившиеся глаза немца, добавил:
— Их там уже нет. Идем.
Гюнтер вжался в кирпичную кладку стены.
— Это нельзя, нас убьют…
— Идем, все будет хорошо, — ободряюще улыбнулся ему Вангол.
— Это невозможно, — прошептал Гюнтер, но, с трудом передвигая ноги, пошел за Ванголом.
Через полчаса они уже были в квартире на пятом этаже дома номер девять Поварского переулка. Женщина, встретившая их у двери, высокая, очень исхудавшая, с красиво уложенными волосами и большими серыми глазами, как оказалось, была учительницей и вечером этого дня уезжала в эвакуацию. Небольшая двухкомнатная квартирка с окнами во двор имела, однако, два выхода. Высоченные потолки, украшенные лепниной, большие вполстены окна делали квартиру просторной и уютной. На стенах картины, репродукции Айвазовского, старинной работы часы с кукушкой, портрет какого-то пожилого мужчины и небольшое фото красивой девушки.
— Это мой дед, он был профессором. А это моя дочка, Ольга, — пояснила Ванголу хозяйка квартиры. — Дедушка давно умер, а дочь…
Женщина замолчала, прижав руки к горлу, успокаивая себя.
— Дочь пропала без вести в начале войны, ушла санитаркой на фронт, прямо из института.
— Она не погибла, — ответил женщине Вангол.
— Да-да, я уверена, она живая, она найдется…
Потом он долго не мог понять, почему вдруг так уверенно сказал об этом. Все произошло спонтанно. Оказалось, все просто: фотография излучала живое тепло, и он его почувствовал.
Гюнтер долго сидел, молча широко открытым ртом глотая воздух, — очень крутой и длинной показалась ему лестница. Когда внизу в колодце двора они услышали автомобильный сигнал, Вангол помог спуститься хозяйке квартиры с вещами.
— Я надеюсь вернуться месяца через два, если что, положите ключи в условленное место, как договорились.
— Конечно, все будет в порядке, — заверил ее Вангол.
— Вангол, как я останусь здесь один? — спросил Гюнтер уже который раз, когда тот вернулся в квартиру.
Вангол, улыбнувшись, дружески встряхнул его за плечи.
— Гюнтер, вам нужно пробыть здесь до моего возвращения, это две недели, возможно, три. У вас есть все: продукты, вода, будете топить буржуйку — вот как сейчас, если будет холодно. На это время дров хватит. Никуда не выходите. Я вернусь, Гюнтер, и сделаю возможным выполнение вами вашей миссии. Я поговорил с соседкой, она медсестра, она сможет помочь вам, если вдруг станет плохо. Она будет приходить к вам каждый день по вечерам после работы. Она работает рядом, в Мариинской больнице. Так что все будет хорошо, Гюнтер. Самое тяжелое для вас закончилось. И не забудьте, для соседки вы Геннадий Риушев. Вот ваши документы, вы бывший работник Ленинградского института, физик, инвалид по болезни. Все, это мы уже обсуждали, мне пора. До встречи, Гюнтер, то есть Геннадий.

В ноябре 1941 года гауптман Фридрих Кранке получил очередное звание. В небольшом старинном прусском городке Тильзит, знаменитом задолго до Наполеона с его Тильзитским миром, своим пивом, сыром и величественными кирхами, он со своим адъютантом Рунге заехал в отель у моста Королевы Луизы, где в уютном баре с видом на реку решил отметить это событие. У него было пять дней отпуска. Кранке решил их провести достойно и весело. Ему уже опротивели нескончаемые колонны на пыльных, а теперь еще и грязных дорогах, переклички пленных, лагеря, мертвые лица в нескончаемых шеренгах, жуткий, непереносимый запах смерти в этих лагерях… Он хотел отмыться. Он хотел расслабиться. Он хотел отвлечься и забыться на несколько дней, обстановка в этом тихом городке располагала.
Пока адъютант занялся бытовыми делами, Кранке пошел по городу. Устроил себе экскурсию. И не зря. Архитектура старинных зданий потрясала его своей неповторимостью и строгой красотой. Кто-то сравнивал этот город с Парижем, вернее, называл его «маленький Париж». Да, в этом что-то есть, в мыслях соглашался Кранке. Он долго гулял по большому, тщательно ухоженному парку и берегу озера. Стая лебедей кормилась из рук какой-то пожилой женщины. Кранке приблизился, опустил к воде руку. Лебеди доверчиво потянулись к нему, один даже ущипнул за перчатку. Пройдя через центр, вышел к памятнику знаменитому немецкому поэту Шенкендорфу, бронзовая фигура которого взывала к небесам, пересек площадь и углубился в дубовый парк, окружавший театр. Старые дубы не спешили сбрасывать уже пожелтевшие листья, шумели ими от легких порывов ветра. В местном драматическом театре вечером давали спектакль, и в многочисленных аллеях около него было людно. Люди оживленно что-то обсуждали, звучали женский смех и звонкое цоканье каблучков по отполированным камням брусчатки мостовых и тротуаров, сиял мягкий свет газовых фонарей. Все это было так далеко от войны, от всей той грязи и мерзости… Неужели кто-то еще дарит женщинам цветы…
Нет, это какой-то другой мир. Фридрих почему-то вспомнил русскую девушку, медсестру, с изумительной красоты глазами и фигурой богини. Он увидел ее летом, в колонне пленных, потом, к сожалению, ее увезли офицеры СС. Фридрих был слегка огорчен тем, что не успел ее «опробовать», и выкинул из головы, как десятки других прошедших через его руки женщин. Да, видно, не совсем — врезались в память ее глаза. Они были разного цвета, отчего ее взгляд был просто фантастически красив, он обладал какой-то неземной притягательностью. Кранке умел видеть красоту. Эта красота привлекала его, и он желал ею владеть, владеть безраздельно. Сколько он ни вглядывался в лица женщин, ничего подобного найти не мог. Вот и сейчас он машинально взглянул на стоявшую у колонны женщину, и вдруг как удар тока пронзил его. Это была она. Он узнал ее мгновенно. Это невозможно!! Как она вообще могла здесь оказаться? Фридрих прошел мимо и остановился, вытащив сигареты, прикуривая, еще раз внимательно посмотрел на нее. Да, сомнений не было, это была она. Но она была прекрасно одета и явно кого-то ждала.
«Что она здесь делает?»
Будто услышав этот возникший в мозгу Кранке вопрос, она вдруг повернулась и как бы мельком взглянула на него. Это был ее взгляд, ее разноцветные глаза в мгновение пронзили Фридриха. Он просто потерял дар речи и так и замер с неприкуренной сигаретой во рту. В это время к ней из-за колонны вышел высокий белокурый офицер. Фридрих увидел зигзаги молний на его петлицах и вытянулся в приветствии:
— Хайль Гитлер!
— Зиг хайль, — спокойно ответил ему офицер СС и, взяв под руку ожидавшую его даму, не спеша спустившись со ступеней театрального крыльца, пошел с ней, оживленно беседуя, по одной из аллей парка.
Он громко говорил, обсуждая тему спектакля, игру актеров. Фридрих, следуя за ними, отчетливо слышал его, но не слышал ответов женщины. Она не должна была знать немецкий язык, не могла и говорить на нем. В этом Кранке был почему-то убежден, и вдруг он услышал ее голос. Она произнесла фразу, соглашаясь в чем-то с офицером. Она говорила на немецком! Неужели он, Фридрих Кранке, обознался? Этого не может быть! Это же она! Это ее глаза! Кранке ускорил шаг и догнал их. Поравнявшись, он повернулся и, щелкнув каблуками, сказал:
— Господин штурмбаннфюрер, извините, разрешите представиться, гауптман Фридрих Кранке.
Офицер остановился, вглядываясь в лицо Кранке, затем предельно холодно произнес:
— Штольц. Что вы хотели, гауптман?
— У меня сегодня небольшой праздник, а я совершенно один в этом городе, позвольте пригласить вас и вашу очаровательную даму к моему скромному столу.
Офицер вопросительно взглянул на даму, та повела плечами, предоставляя право решения ему, и ответил:
— Что ж, хорошо, в этот прохладный вечер мы не против согреться у камина. Надеюсь, в этом городе есть хороший коньяк?
— Благодарю вас, господин штурмбаннфюрер. Небольшая прогулка по набережной Немана — и мы окажемся в очень уютном баре при отеле, где я остановился. Там уже все готово. Прошу…
— Идите, гауптман, мы вас догоним… Как называется отель?
— «У моста».
— Хорошо, гауптман…
Все это время Фридрих краем глаза следил за женщиной. Она, казалось, внимательно слушала то, о чем он говорил. Или делала вид, что слушает?
Кранке жестом указал направление и шагнул в сторону набережной. Он не заметил, как эсэсовец кому-то, вышедшему из темноты аллеи, что-то тихо сказал.
Когда Кранке подходил к отелю, лихорадочно думая о том, как он разоблачит сейчас эту русскую, кто-то внезапно перегородил ему дорогу. Кранке увидел двоих мужчин в штатском.
— В чем дело?
— Ваши документы, господин офицер…
— Кто вы такие?.. — Кранке потянулся к кобуре, но вытащить пистолет не успел.
Сильный удар в лицо откинул его к краю набережной, он выхватил пистолет; еще мгновение, и он успел бы выстрелить в нападавших, но вспышка света и пуля, взорвавшаяся в голове, остановила его.
— Действительно, согласно офицерской книжке, он майор вермахта. Да, дилетанты в разведке у русских, дилетанты. Как его наш шеф вычислил, а?! На плечах майорские погоны, а он штурмбаннфюреру СС представляется гауптманом, это я сам слышал, свое звание перепутал, идиот. Шеф, чтобы убедиться, еще дважды назвал его гауптманом, а он как ни в чем не бывало…
Бывший гауптман Кранке, от возбуждения забывший о своем новом звании, действительно умер мгновенно, так и не осознав причины своей гибели.
— Плохо, Ганс, приказано было взять его живым.
— Да, — пытаясь прощупать пульс у лежавшего навзничь офицера, проговорил Ганс. Оставив эту попытку, он поглядел по сторонам и предложил: — А мы его задержать не смогли, он в реку прыгнул…
— Точно! Ты гений, Ганс…
Штурмбаннфюрер СС Штольц отметил в служебной записке самоотверженные действия своих телохранителей, предотвративших дерзкую попытку советской разведки нападения на офицера СС, руководителя одного из секретных отделов «Аненербе», и через месяц они получили Железные кресты за храбрость.
Труп немецкого офицера был найден только весной, в десяти километрах от города. Опознать его не смогли из-за сильных повреждений. К тому времени дело о пропаже офицера вермахта Фридриха Кранке уже лежало оставленное без движения в связи с полным отсутствием каких-либо сведений о пропавшем. Нет трупа — нет преступления. Родные в Гамбурге получили извещение о его пропаже без вести.
Пауль Штольц тоже сделал для себя выводы: даже здесь, на территории рейха, необходима постоянная бдительность. Его деятельность несомненно привлекает разведывательные службы вражеских стран, особенно опасен Советский Союз. Как они сумели его выследить? Ведь только его выдающаяся интуиция и опыт помогли разглядеть и обезвредить вражеского агента… С того дня охрана объекта и его лично была усилена вдвое.
Штурмбаннфюрер был доволен собой, он сидел в своем любимом кожаном кресле в кабинете, отделанном светлым дубом и золотистым анатолийским орехом. На полированной дубовой с инкрустациями из палисандра и тика поверхности стола лежала тонкая папка. Ее золотистый ободок и гриф «Совершенно секретно» свидетельствовали об особой важности содержащихся в ней документов. Это привезли сегодня фельдъегеря из Берлина, из самой рейхсканцелярии, из рук самого фюрера! Эти бумаги — утвержденный план его работы! Штольц взял в руки папку и осторожно открыт ее. Он отложил в сторону бумаги, касавшиеся финансирования его программы, все его запросы были удовлетворены с избытком. Его интересовал отдельно вложенный конверт — письмо фюрера с пометкой «Лично в руки штурмбаннфюреру Штольцу», внизу было подчеркнуто — один экземпляр, по прочтении немедленно сжечь.
«Дорогой друг и товарищ по борьбе!»
Пауль встал, прочитав первую фразу письма. Дальше он читал письмо стоя, перечитывая некоторые места, лицо его побледнело от волнения. Содержание письма потрясло его до глубины души. Он трясущейся рукой достал из стола зажигалку и вытащил небольшой серебряный поднос. Пробежав еще раз взглядом содержание письма, он чиркнул зажигалкой и поднес пламя к листу. Бумага загорелась каким-то лиловым пламенем и, обугливаясь, начала сжиматься и корчиться на серебре подноса. Пауль смотрел на это с каким-то благоговейным ужасом в глазах. Теперь он причастен к великим тайнам рейха — к тайнам, знание которых обрекает их носителя на великие жертвы. Это были слова фюрера, обращенные к нему. Он, Пауль Штольц, был готов на любые жертвы ради воплощения того, о чем написал ему Адольф Гитлер. Он запомнил это письмо наизусть, запомнил каждую букву и каждую запятую в этом письме.
Фюрер очень коротко дал оценку его деятельности и четко обосновал, почему именно ему это письмо адресовано.
«Вы стоите в буквальном смысле у колыбели нового рейха, Четвертого рейха Великой Германии. Того, чему посвящена вся жизнь Вашего фюрера, чему принесены все жертвы и страдания нации, ради чего нынешняя Германия проливает кровь своих сыновей. Будущее Германии именно в Ваших руках, дорогой Пауль!»
Штольц стоял над пеплом сгоревшего письма, повторяя эти слова, и слезы катились по его щекам.
«Ваша главная задача — создать через пятнадцать-двадцать лет новую германскую нацию, безупречно чистую арийскую расу, с новой религией, новыми традициями, на новой земле, на новом, ничем не оскверненном жизненном пространстве. И это пространство уже есть. И это не те земли, которые сейчас огнем и мечом отвоевываются доблестными солдатами вермахта у слабых народов. Они нам нужны совершенно для других целей. Мы должны извлечь из этих территорий все необходимое нам для осуществления основной, главной задачи. Задача сегодняшнего дня — воспроизводство элитного населения. Сто тысяч младенцев в год — минимум, который необходимо достичь и превышать с каждым годом. В этом случае нацией будут восполнены неизбежные потери в военных действиях и, главное, обеспечено качественное возрождение великой нордической расы. Великая цель требует колоссальных усилий и средств. Мы по праву своей крови возьмем все ресурсы у тех, кто их не может использовать в силу своей дикости и тупости. Превентивным ударом по СССР мы предотвратили вторжение в Европу еврейско-большевистской заразы и взамен вправе требовать у европейских народов все, что нам необходимо. Подчеркиваю — абсолютно все, и мы это получим. Мы сильны, как никогда, и мы не одиноки, как тридцать лет назад. Мы заручились поддержкой самой высоко технологически развитой цивилизации, древний Тибет раскрывает нам свои тайны. Именно национальная идея создания государства стала ключом, открыта нам сердца монахов, хранителей древнего знания. Мы, немцы, единственные в мире люди, которые были допущены ими в священный город Лхаса. Они являются нашими посредниками в великих переговорах о приобретениях, результаты которых обеспечат германской нации новый путь развития».
Штольц понимал, что в этих скупых фразах вождя сконцентрирована огромная информация, глубина и объем которой скоро станут ему доступны, поскольку письмо заканчивалось приглашением на встречу. Именно приглашением, а не приказом явиться туда-то в такой-то час. Сам этот факт был бесценен, он возносил Штольца в касту посвященных, в самый узкий круг людей, объединенных тайным орденом СС — «Аненербе».
Принадлежность к этому кругу — высшее достижение жизни истинного арийца, и Пауль достиг этой высоты. Его распирало от чувства собственного достоинства, однако было одно но, об этом знал только он, и никто больше из его окружения. Это было для штурмбаннфюрера СС Пауля Штольца просто невыносимо тяжело. Не с кем поделиться, некому рассказать о таких выдающихся событиях в его жизни. Высшая степень секретности отделила его непроницаемой стеной от родственников и бывших друзей. Он никогда не был женат, и потому у него не было детей, его никто не ждал ночами, и раньше почему-то он не испытывал страсти к женщинам. Так продолжалось долго, много лет, до того момента, пока он не увидел эту русскую. Ольга. Он вытащил ее летом из колонны военнопленных и не смог с ней расстаться. Он должен был после соответствующей медицинской проверки, которую она, кстати, прекрасно прошла, передать ее в руки своего же спецподразделения «Источник жизни», но не сделал этого.
Он не мог до сих пор объяснить себе, почему этого не сделал. Он оставил ее при себе, он мог это позволить, нарушая при этом все им же самим разработанные инструкции. Ольга какое-то время жила в спецсанатории под его личным наблюдением. Она почти ничего не говорила при встречах. Он не пытался с ней сблизиться, он был подчеркнуто вежлив и внимателен в общении с ней. Она не задавала ему вопросов. Она вела себя как пойманная птица, заключенная в клетку, смирившись с той ситуацией, в которую она попала, она не билась в истерике и не бросалась на окружающих. Она была абсолютно спокойна и холодна. Вероятно, внутренне она готовилась к тем испытаниям, что ей уготовила судьба. Она не теряла самообладания, вела себя с достоинством.
Шло время, и Штольц видел, как меняется ее отношение к нему. Он был единственным, с кем она могла поговорить по-русски, никто из персонала не имел права общения с ней, никто и не знал этого языка. Через месяц он предложил ей заняться изучением немецкого языка, и она сразу согласилась. Дальше пошло легче. Они стали чаще встречаться, вернее, Штольц стал чаще навещать Ольгу и вскоре забрал ее из спецсанатория. Его дом в родовом поместье пустовал несколько лет, и он привел его в порядок. Туда он и привез Ольгу, ей он объяснил все предельно просто. Война — удел сильных мужчин, и участие в войне женщин — преступление. Для нее война закончилась. Она просто молодая красивая женщина, которая должна жить и рожать детей. Он дал ей слово чести офицера, что не принудит ее к сожительству. Он все правильно рассчитал. У нее не было оснований ему не верить, взять ее силой он мог неоднократно.
Она согласилась, и для Штольца наступила другая эпоха. Он впервые вдруг осознал, что не может жить без этой женщины. Не может без ее глаз и голоса, без аромата ее волос, при этом она не была ему любовницей. Как ни странно, это обстоятельство будоражило ему кровь не менее, чем сексуальные действия, которые он когда-то давно имел. Более того, он испытывал неведомое ему ранее какое-то особое чувство собственного достоинства, когда она была рядом с ним. Друзей у него не было ни среди сослуживцев, ни вообще, поэтому Ольгу, кроме прислуги, никто не видел. Он стал иногда выезжать с ней в город, чтобы пройтись по старинным, благоухающим розами, устланным великолепными мостовыми улицам Тильзита, посетить магазины, где мог купить ей изысканный подарок. Это приносило ему огромное удовольствие. А как смотрели на нее окружающие! Штольц сделал для нее документы, так, на всякий случай, она стала Ольгой Штиль, фольксдойче из Латвии. Иногда они посещали местный театр — это полезно для освоения языка. Он был потрясен, она понимала все, что происходило на сцене, она понимала и тонко чувствовала, он это видел. Досадный случай у театра с этим бывшим гауптманом заставил его несколько «вернуться на землю». Ольга узнала этого гауптмана и поняла, что он узнал ее, она успела шепнуть об этом Штольцу. Глупо, но этот майор почему-то назвал себя гауптманом. Эта оплошность была зафиксирована его службой охраны и послужила основанием для задержания и проверки документов, но случилось непредвиденное — и тот погиб. Значит, такова его судьба. Это был знак и для него — решил Штольц и исключил подобные случаи, усилив свою охрану вдвое.

«Я „Ветер“, я „Ветер“, прошу связи с „Зенитом“». Дежурная радистка оперативной части разведывательного отдела Западного фронта не могла понять, кто это выходит на связь на той же частоте, на которой работала ее группа. Группа провалилась, захвачена? Немцы? Разведгруппа молчала две недели после заброски, и вот на ее частоте, во время ее сеансов связи, какой-то «Ветер» вызывает «Зенит»? Если это немцы и группа раскрыта, если это радиоигра, тогда почему они вызывают какой-то «Зенит», а не «Берег»? Начальство разберется. Она сдала смену и, составив рапортичку, передала ее в оперчасть. Капитан Пономарев, прочитав рапортичку, решил перепроверить позывные по центральной картотеке и отправил запрос в Москву. Через три часа пришел ответ и требование немедленно выйти на связь с группой «Ветер». Передать, что «Зенит» прибудет через шесть часов и вступит с ним в радиоконтакт.
Майора Краскова подняли с постели, в которую он только-только успел улечься. Он снял телефонную трубку с желанием отчитать кого-то нерадивого за то, что опять его беспокоят по пустякам, но то, что ему сообщили, начисто убило желание спать. Уже через десять минут он вышел к ожидавшей его машине. Удивительным для него было сообщение о том, что на связь по его позывному вышла группа «Ветер», заброшенная еще летом в прифронтовую полосу для борьбы с диверсионными группами противника. Самое главное, что в составе группы был Вангол. Иван Иванович почему-то сразу понял, что именно он, Вангол, лучший курсант разведшколы Игорь Сергеев, ищет с ним связи. Об этом знал только он, и он не спешил докладывать начальству о своей догадке.
В начале войны он выпустил и забросил для выполнения заданий очень много разведгрупп, и то, что его разыскивает одна из них, пропавшая и молчавшая почти полгода, было очень важно само по себе. Его разыскали и вызвали сразу, как только выяснили, что именно он имел позывной «Зенит». Иван Иванович понимал всю сложность ситуации, в которой оказался. Вангол находится в розыске как особо опасный преступник, он ищет возможности с ним связаться, значит, рассчитывает на его помощь, значит, что-то не так во всем этом деле.
Красков ни минуты не сомневался в честности Вангола, этот парень не мог совершить преступление, не мог. Значит, надо найти способ помочь ему выбраться из сложной ситуации.
Но что же произошло? Как он оказался в Сибири? По материалам дела, именно его опознали и ученые из Иркутска, и хозяйка квартиры, где он расплатился царской золотой монетой, и милиционеры, выезжавшие на его задержание. Он не мог дезертировать, он рвался на фронт с первых дней войны, рвался в бой и вдруг оказался в глубоком тылу… Должны быть какие-то веские причины произошедшего, и он готов в них объективно разобраться. Не зря же Вангол ищет с ним связи, не зря… Он верит, что майор Красков сможет разобраться. И он разберется. Не бывает невыполнимых задач, если задача поставлена, значит, она выполнима… Майор трясся в эмке разведуправления по проселочной дороге, разбитой гусеницами танков, тщетно пытаясь вздремнуть. В эту декабрьскую ночь не спали многие; мощная артиллерийская подготовка началась далеко до рассвета, а потом сначала на правом фланге Калининского фронта, а с обеда правым флангом пятой армии Западного фронта наши войска ударили по врагу и, сломив ожесточенное сопротивление, перешли в наступление по всему фронту.

«Наконец-то», — вздохнули люди по всей России, услышав сквозь треск и шум громкоговорителей ликующий голос Левитана.
«Наконец-то», — до синевы в ладонях сжимали ручки костылей да спинки кроватей раненые в госпиталях.
«Наконец-то», — примкнув штык к еще прошлого века трехлинейке, выскакивая из траншеи, думал солдат, пятившийся от песчаных берегов Буга до заливных лугов Истры, каким-то чудом уцелевший, не убитый до сих пор немцами и не расстрелянный своими.
«Наконец-то, ну, теперь держись, гады!» — думалось лейтенанту Арефьеву, поднимавшему в атаку свой взвод. За его спиной, в каких-то тридцати километрах, была Москва, в которой его дом, его отец и мать, настоящие, живые; и он очень хотел, чтобы они оставались живыми, чтобы был целым и невредимым дом, в котором он родился и вырос.
Владимир бежал впереди своих солдат с пистолетом в руке, проваливаясь выше колен в заснеженном поле, к околице деревни, занятой еще вчера в жестоком бою немцами. Бежал с одним желанием — убить тех, кто пришел на эту землю без спросу, без его, Владимира Арефьева, на то согласия. Бежал, и за ним бежали его бойцы, его взвод; и остановить их было невозможно. Все были готовы к вражескому огню, к смерти, если надо, но немцы молчали, ни одного выстрела по наступавшим ротам батальона.
Арефьев одним из первых ворвался на деревенскую улицу. Дымящиеся воронки от нашего артобстрела, догорающие избы, обгорелые печи на месте вчерашних пожарищ, заметенные снегом трупы наших и немецких солдат, погибших еще вчера. Немцев в деревне не было вообще. Вчера они здесь были, вчера их минометы несколько часов долбили по этой деревне, а потом они выдавили танками и самоходками наших и заняли деревню. А сегодня, перепаханная снарядами уже наших орудий, эта деревня оказалась пустой. Ушли, сволочи! Ну ничего, догоним! Вперед! Догоняли больше суток…
Догнали там, где немцы успели подготовить долговременные оборонительные сооружения. Не помогло это немцам, не помогло, слишком много злости и ненависти скопилось в душе русских солдат. Никакая боль, никакие потери не могли их остановить. Натерпелись. Только смерть свинцовой пулей или куском осколочного металла могла остановить, только смерть. Мстили за все: за унижение и страх, который пришлось испытать, который пригнал их к самой Москве, за кровь и слезы тех, кто остался под немцем. Немец к этому готов не был. Поэтому не помогли лучшие в мире пулеметы и танки, не помогли профессиональные навыки и летное мастерство немецких асов. Их просто таранили, идя в лобовую, вихрастые парни, еще вчера только севшие за штурвалы самолетов. Ничего не помогло.
Да, полегло под прицельным огнем крупнокалиберных «шмайссеров» много, но сломали немца. Сломали его самодовольную уверенность в собственном превосходстве. Наши реактивные снаряды, немцы их называли «члены Сталина», ввергали врага в ужас, целые подразделения бросали оружие и не оказывали сопротивления наступавшим после удара наших «катюш».
В ночь на 6 декабря 1941 года генерал-полковник Гудериан, командующий второй танковой армией, не согласовывая ни с кем своего решения, отдал приказ об отступлении. Но было поздно, организованного отступления не получилось. Впервые с 1939 года немцы бежали — бежали, бросая технику и вооружение, бросая раненых и обмороженных. Они сдавались, они, прошедшие с триумфом по Европе, впервые, подняв руки, признавали себя побежденными. Это было самым главным в этой кровавой битве. Только страшные потери и нехватка боеприпасов остановили наступление наших войск. Нечем было бить немца, просто нечем. Отбросили на двести километров от Москвы и остановились.
В самый разгар наступления комвзвода второй роты лейтенанта Арефьева вызвали в особый отдел армии. Причем за ним прямо во время боя приехали особисты и вытащили его прямо из траншей, из-под огня. При этом один из особистов, старший лейтенант, был тяжело ранен осколком разорвавшейся около машины мины.
— Твою мать! — орал капитан особого отдела Митрохин, вытаскивая обливавшегося кровью старлея из машины. — Из-за какого-то сраного комвзвода…
Всю дорогу до штаба армии проехали молча. Да и о чем было говорить. На вопрос Владимира, зачем его вызывают, капитан просто послал его на три буквы. Владимир не обиделся, не в духе был капитан, оставив в санбате товарища.
«Зачем вызвали в особый отдел?» — подумал Владимир, устроившись на заднем сиденье эмки и уснул как убитый, ведь трое суток без сна…
«Смотри-ка, спит, подлец, впервой вижу, чтоб в особый отдел везли, а человек спокойно спал», — думал водитель эмки сержант Фокин. Многих он вот так увозил, как правило, в одну сторону. Никто не спал. Недавно, в конце октября, под Серпуховом, так же приехали, забрали прямо из штаба комдива, отъехали чуть и, остановив колонну отступавшего полка, прямо перед строем поставили его и, так сказать, привели в исполнение. Зачитали приказ командующего Западным фронтом генерала Жукова, сорвали петлицы и орден и стрельнули в затылок. Тот орден так и лежит у него в машине, в бардачке, в суматохе той забыли про него, а Фокин припрятал. Не выбрасывать же…
В штабе армии Арефьев получил предписание срочно убыть в Москву в распоряжение майора разведуправления Генштаба Краскова. Опять никто ничего Владимиру не объяснял, выдали приказ с сопроводиловкой на руки — и вперед, в столицу. Обидно, тут наступление, немца бить надо, а его с фронта в тыл. Расстроенный этими мыслями, он ехал попуткой в Москву. В кузове, набитом легкоранеными, царило оживление, все с фронта, только из боя, каждый наперебой рассказывал, как и что было там, где он бил фашиста. Безусловно, именно там и ковалась «главная победа» над фашизмом. Владимир улыбнулся, невозможно было удержаться от смеха в этой, как выразился один из бойцов, компании «слегка раненых». Толстый парень, рядовой, с перевязанной головой, рассказал о том, как он взял в плен пятерых немцев, вооруженный одним половником.
— Повар я в хозвзводе ротном, неделю в догоняжки со своим взводом, наступленье, а че, эт хорошо, тока кормежка-то нужна солдатикам. Вот и старался, за ночь на конике своем своих нагоню, к утру горячей кашей кормлю. Все довольны. Вот и тот раз, только тушенку в котел опустил, мешаю, слышу, кусты трещат позади. Темнота, ничё не видать, ну, я как был с половником в руках, в сторону-то и шагнул, думал, волки, что ль, да как заору благим матом, ну чтоб пугнуть, да половником-то и замахнулся на всякий. А из темноты немцы: «Нихт шисен», — кричат, а сами карабины свои к моим ногам побросали и к печке котловой. Мороз-то за тридцать, а у них, мать честна, одне пилотки на головах, а на ногах ботинки. Они на меня смотрят и к печке жмутся. Ну, я половник-то опустил, карабины их собрал, в сторонку отнес, они никуда от печки. Чё делать, покормил горячим, а тут и наш старшина с хлопцами из роты связи нарисовался. Вот я им немчуру-то и сдал.
— Ну ты даешь, еще и накормил, они ж звери…
— Не, это СС звери, а это вообще румыны оказались, простые солдаты…
— А где ж тебя ранило? Ты ж в тылу службу несешь, кашевар?
— Дак там и ранило, опять своим же половником…
Если б можно было упасть, все попадали бы с хохоту, но поскольку все и так лежали, то, отхохотавшись до слез, спросили:
— Это как?
— А так, вчера после ужина прикорнул вздремнуть, половник под голову сунул, а тут как засвистело, минометный обстрел. Я вскочил и бежать, рядом блиндаж немецкий был, но не добежал. Осколок в половник угодил, я им голову прикрывал, ну и этим половником мне пол-уха-то и отрубило… Вылечусь, в строевые, к вам в пехоту проситься буду… — под общий хохот закончил толстяк.
— Не возьмут тебя в пехоту, подумай сам, это ж какой окоп надо копать, чтоб тебя в нем упрятать…
— Ров противотанковый… — покатывался со смеху «слегка раненый» народ, подпрыгивая со стонами в кузове старой полуторки на выбоинах и кочках. Эх, дороги…

* * *

Гюнтер привык ждать, с тех пор как он волею судьбы попал на территорию этой страны, он только и делал, что ждал. Жизнь и все ее составляющие здесь текли медленнее, чем в Германии. Значительно медленнее, он не мог это объяснить, но это было так. Теперь, когда он остался один в чужой квартире, в холодном и голодном городе, осажденном его соотечественниками, он почувствовал это с еще большей силой. Ждать возвращения человека, уже много раз спасавшего ему жизнь, он должен был, и это он прекрасно понимал, но проводить бесцельно свое драгоценное время он не мог. Гюнтер чувствовал, что жить ему осталось недолго. Кашель не оставлял его, слабость валила с ног даже при небольших физических нагрузках. Это его, который еще полтора года назад спокойно делал двадцать подъемов переворотом, а потом пробегал сто метров за одиннадцать секунд. То, что он видел сейчас в старинном зеркале, было жалкой пародией на ученого Гюнтера Миттеля образца начала сорок первого года. Он видел это и понимал: то время, что у него еще осталось, необходимо посвятить людям, хотя бы тем людям, что были рядом с ним. Все остальное не имело никакого смысла. Соседка, с которой договорился Вангол, в первый же вечер, услышав его кашель, всплеснула руками.
— Господи, вам немедленно нужно показаться врачу, немедленно. Что же вы так себя запустили?
Гюнтер с трудом убедил женщину, что он уже был у всех докторов и даже профессор медицины его смотрел. Он показал ей лекарства и попросил не волноваться за него, а приходить просто как соседка, поговорить, можно поужинать вместе, вот у него есть продукты…
Гюнтер не знал и не понимал, что происходит в Ленинграде. Вернее, он знал и понимал, что город в блокаде, что недостаточно продовольствия, но он не жил этой жизнью ни дня, ни одной минуты и не понимал истинной цены блокадной пайки. Этих ста двадцати пяти граммов черного хлеба, цена которого порой равнялась человеческой жизни. Когда Гюнтер показал продукты, которые были для него куплены Ванголом, женщина отпрянула от него, как от заразного, и попятилась к двери.
— Куда же вы? Что случилось?
— Ничего нам не надо, извините, мне пора….
Большого труда ему стоило объяснить ей, что эти продукты они купили у спекулянтов за очень большие деньги на месяц вперед, что это сделано из-за его тяжелой болезни, ему совсем нельзя выходить на холод и он должен ждать возвращения своего родственника, который привезет лекарства, здесь. В любой момент ему может стать плохо, и тогда уже не нужны будут ни продукты, ни деньги. В конце концов он убедил женщину прийти вместе с маленькой дочкой к нему на ужин. Так и повелось: по вечерам Гюнтер принимал гостей, медсестру Светлану Евгеньевну из соседней квартиры номер девять и ее семилетнюю дочку Вареньку. Это украсило и разнообразило его жизнь. Дочка Светланы, Варенька, теперь уже зачастую, пока мама на работе, целыми днями пропадала у дядечки Гены, как она его называла. Он читал ей сказки Пушкина, у хозяйки квартиры была хорошая библиотека. Гюнтер нашел в ней даже стихи немецких поэтов, но увлекся прозой Чехова, рассказами Гоголя и коротал за их чтением долгие зимние ночи. Во время бомбежек и артобстрелов он из квартиры не выходил, плотно завешенные шторами высокие окна не пропускали свет от огня керосиновой лампы, и его никто не беспокоил. Так прошло две недели, никаких вестей от Вангола не было. Гюнтер старался не строить тревожных предположений. Он понимал, если Вангол не вернется, его ожидает смерть. Как это будет, ему было все равно. Его угнетало другое: то, с чем он вернулся из того мира, пропадет вместе с его бренным телом и не принесет никакой пользы человечеству. Надо хотя бы записать все, что он помнит, а он, в отличие от физического здоровья, память не утратил и помнил все, что с ним произошло в мельчайших подробностях. С этого часа он стал писать, чистой бумаги не было, писал в старых тетрадях учеников хозяйки квартиры, заполняя мелким убористым почерком все свободные места на листах. Писал на немецком, так ему было быстрее и легче. Теперь ему не хватало времени, теперь оно вдруг полетело. Он сократил время сна, но не отказался от общения с соседями. Исписанные листы он тщательно нумеровал и аккуратно сшивал. Варенька, единственный свидетель его писательства, часто садилась рядом и наблюдала за его работой. Она даже помогала ему, укладывая в ровные стопочки исписанные листы. Между тем прошла и еще одна неделя. Гюнтер загрустил, он записал все, что мог, и теперь думал, куда деть этот фолиант. Конечно, соседке, Светлане Евгеньевне, больше некому. Он тщательно завернул толстую папку в старенькую клеенку, служившую раньше подстилкой в детской кроватке, затем, так же плотно, в грубую бумагу, крепко перемотал бечевкой и в таком виде положил на стол, чтобы вечером отдать на хранение соседке. Но ужина в этот вечер не получилось. Надрывно завывшая сиренами воздушная тревога спутала все планы Гюнтера.

В Москву Вангол добирался долго, кружным путем, опять через Ладогу. Военно-автомобильная дорога номер 101, прозванная Дорогой жизни, работала круглосуточно, потом поездами да эшелонами до нее, до столицы. Но перед этим он на пару дней задержался в Ленинграде. В одном из ленинградских подвалов он нашел тех, кто напал на него во дворе дома. Бандиты могли легко узнать, какую квартиру они сняли, и тогда Гюнтер оставался бы под угрозой. Этого Вангол допустить не мог, да и вообще, в отношении этой мрази у него возникло вполне определенное желание. Нашел он их легко. Потолкавшись на барахолке, сразу увидел двоих из тех нападавших. Один из них теперь изображал раненого, голова была в бинтах, видно, хорошо ему досталось во дворе. Вангол умел быть незаметным, и уже через пару часов они привели его к своей «малине». Там он уже не церемонился, просто ломал кости этим ублюдкам. Когда пытавшихся оказать сопротивление не стало, Вангол осмотрелся. Да, этих блокада не коснулась; большой подвал был набит ящиками с консервами, мешками лежали сахар, мука, крупы. На барахолке за эти продукты им отдавали все самое ценное. Неужели местному НКВД этот притон был неизвестен? Там же он нашел много одежды и документов, как видно, банда не гнушалась ничем, грабили и убивали всех подряд. Форма лейтенанта медицинской службы пришлась ему впору, и на Финляндском вокзале он уже представился военному патрулю как лейтенант мед службы Петр Павлович Самойлов, следовавший по окончании Медицинской академии к месту службы. Документы были подлинные, только месяц был просрочен, в сентябре, видно, убили этого лейтенанта, а сейчас декабрь, но патрульные, озябшие на морозе, давило-то под тридцать, не вглядывались в мелкие цифры, им важно было остановить и проверить документы. Печать на месте, и ладно, чего тут особо смотреть, зачем человека морозить, сейчас военврачи на вес золота. Недаром же вот в саму Москву лейтенанта направили… Но порядок есть порядок, предъявите документы…
Так Вангол почти за две недели добрался-таки до столицы и первым делом отправился к дому, в котором они снимали когда-то с Макушевым квартиру. Там, на чердаке в выемке дымохода, он спрятал рацию, теперь она была нужна Ванголу как воздух. Быстро разыскать Седого, да и вообще обнаружить его можно было, если выйти на связь, конечно, при условии, что он еще жив и в разведке. Рацию Вангол нашел в целости и сохранности и, дождавшись сеанса связи, вышел в эфир. «Зенит» не отвечал трое суток, Вангол уже подумал, что его идея не сработает. Но на четвертом сеансе рация, упорно молчавшая на прием, вдруг ожила. «Зенит» ответил, ответил знакомым, бархатным голосом Ивана Ивановича Краскова. Но сначала последовала серия проверочных вопросов о том, какого цвета шторы были в кабинете начальника курса или в какую сторону открывались двери в актовом зале на втором этаже первого корпуса. А первый корпус был вообще одноэтажный… Вангол понял, что Красков с самого начала делает вид, что проверяет, и не знает, с кем конкретно из группы «Ветер» он ведет диалог, значит, так нужно, и принял правила игры. Когда услышал требование доложить о составе группы и потерях, Вангол не успел ответить, как Красков сам и назвал оперативные псевдонимы всех погибших членов его группы. Со стороны можно было подумать, что Красков лишь продублировал его ответ. Сами вопросы Краскова, мол: «Как далеко от линии фронта находитесь и почему так долго не выходили на связь?» — давали Ванголу указание о той легенде для него, которую выстраивал майор.
— Два суточных перехода, поломка рации и тяжелое ранение. — Ответы Вангола были кратки.
— Цель выхода на связь?
— Решить вопрос о передаче особой информации, имеющей важный стратегический характер, и доложить о готовности к дальнейшим действиям.
— Считаете целесообразным выход или продолжение выполнения боевых заданий на территории занятой противником?
— После необходимого пополнения группы личным составом и вооружением считаю целесообразным продолжение выполнения разведывательно-диверсионных боевых заданий в тылу противника.
Красков внутренне ликовал. Вангол понял его и делает все верно.
— Каким образом возможна передача информации?
— При личном контакте только с вами или вашим представителем, лично мне известным.
— Имеются кандидатуры?
— Да, лейтенант Владимир Арефьев.
— Хорошо, посмотрим и согласуем кандидатуру дополнительно.
В течение двух суток лейтенант Арефьев был установлен в действующей армии, он комвзвода одного из полков, наступавшего под Калинином Западного фронта, и срочно отозван в Москву в распоряжение РУ Генштаба РККА.
Красков долго и внимательно, не перебивая и ничего не переспрашивая, слушал рассказ Арефьева. Когда Арефьев закончил, Красков, потушив очередную папиросу, с ухмылкой сказал:
— Ну что, сынок, интересную сказку ты мне рассказал…
— Почему сказку, товарищ майор, все так и было на самом деле, это и Вангол, и капитан Макушев подтвердить слово в слово могут.
— Интересно, где сейчас капитан Макушев?
— Воюет, наверное, если живой, вот номер полка, в котором мы были вместе до ранения. Потом, я слышал, он тоже ранен был.
— Хорошо, проверим. Значит, после того, как Вангол по заданию начальника эшелона внедрился к уголовникам, вы его больше не видели?
— Нет.
— Хорошо, лейтенант, располагайтесь, вам покажут, где спать, где столоваться, все разъяснят, ждите, вам предстоит выполнение особого разведзадания за линией фронта.
— Я же не разведчик… — начал было Владимир.
— Это по просьбе Вангола, — прервал его Красков.
— Тогда я согласен, — улыбнулся Владимир и встал, как бы демонстрируя свою готовность к немедленным действиям.
Красков улыбнулся в душе: «Ну пацаны совсем, а?» — и, нахмурившись, сердито приказал:
— Свободен, лейтенант, идите, располагайтесь.
Дежурный, ожидавший за дверью кабинета, проводил Владимира в общежитие разведшколы. Только теперь, лежа в постели, Арефьев попытался понять, правильно ли он поступил, рассказав все этому майору. Красков встретил его в своем кабинете доброжелательно, пожал руку, усадил на стул и спросил:
— Когда и где вы, лейтенант Арефьев, познакомились с Ванголом?
Владимир, обескураженный неожиданным вопросом о Ванголе, не знал, как поступить, он совершенно не умел врать, краска залила его лицо, и он, внутренне сжавшись, просто молчал. Когда пауза затянулась, ее прервал сам майор. Он вытащил из лежавшей перед ним папки ориентировку на Вангола и еще двоих мужчин, как на особо опасных преступников, и положил перед Владимиром:
— Читай, лейтенант.
Владимир взял лист и, чуть шевеля губами, прочитал содержание. Прочитав, легко вздохнул и, вдруг успокоившись, сказал:
— Все, что здесь написано, — ложь.
— Тогда я вас внимательно слушаю, лейтенант, Вангол сообщил мне, что вы обладаете очень важной для меня информацией…
Арефьев повернулся на бок и вздохнул, — судя по тому, что он сейчас в постели, а не на нарах, поступил он правильно. Интересно, этот майор даже не попросил изложить на бумаге все, что он ему рассказал. Почему? Наверное, так надо. Ну а раз так надо, пусть все так и будет, подумал Владимир и спокойно уснул. Его ничуть не беспокоило то, что скоро ему предстоит выполнение какого-то важного задания в тылу врага. Он был уверен, что рядом с ним будет Вангол, а с ним он согласен хоть куда, и даже в разведку…
А вот майору Краскову не спалось. Ему понравился этот лейтенант. Он не врал, это ясно. Все, что он рассказал, можно перепроверить, допросив капитана Макушева, если, разумеется, тот еще жив. Действия Вангола, конечно, были никем не санкционированы, но он, сообразно сложившимся обстоятельствам, преследуя и уничтожая бандитов, действовал в соответствии с последними указаниями партии и правительства. В отношении золота Арефьев ни о чем не сказал, значит, ничего и не знал. О происхождении монет, которые стали основанием для преследования Вангола, и почему он скрывается, может пояснить только сам Вангол. Значит, нужна с ним встреча. Он, видимо, здесь, в Москве, где он может быть — должен знать Арефьев, именно для этого Вангол и дал его Краскову. Для связи с ним. Вот теперь спать, спать, утро будет хорошим…

Утро действительно было хорошим, солнечным. Согласно сводке Совинформбюро, наши войска продолжали громить фашистов, отбрасывая их от столицы, освобождая города и села, и это само по себе воодушевляло и звало в бой. Макушев в который уже раз встал в очередь в кабинет главврача госпиталя, чтобы доказать, что он абсолютно здоров и его просто необходимо отправить на фронт.
— На ловца и зверь бежит, — встретил его в кабинете главврач. — На вас срочный запрос пришел, капитан, вот и документы ваши уже готовы. Оформляйтесь на выписку — и вперед, в Москву.
— Почему в Москву?
— Вот читайте, по выздоровлении срочно направить в распоряжение майора Краскова. Вы здоровы?
— Здоров.
— Значит, вот адрес, читайте — город Москва. Телефонограмма сегодня в шесть утра была доставлена. А в семь мне дважды звонили по этому поводу, так что давайте, капитан, по-быстрому, через час машина пойдет в Москву, давайте, дорогой, давайте, очень вы там кому-то нужны. Даже встречать будут, так что едете до Белорусского вокзала. — Вручив Макушеву документы, главврач буквально вытолкал его из своего кабинета.
Степан был доволен, что наконец вырвался из госпиталя, но не знал, кто такой этот всесильный майор Крас ков и что ему от него нужно. Но приказ есть приказ, и капитан Макушев убыл из госпиталя в Москву.
У Белорусского вокзала Макушев вылез из кузова и сразу увидел лейтенанта Арефьева, тот быстро шел к нему, радостно при этом улыбаясь.
— Вот так встреча, привет, Володька! — сгреб подошедшего Арефьева в объятия Макушев.
— Привет, привет, Степан, ну ты, медведь, отпусти, задавишь…
— Не задавлю, — расхохотался Степан, опуская Владимира на землю. — Говори, как ты, дома был? Как там мои? Говори быстрее, тут меня встречать должны, даже не знаю, кто и зачем…
— Наговоримся, Степан, успеем, пойдем, я и есть тебя встречающий.
Майор Крас ков, сделав с вечера запрос по Макушеву, уже в пять утра знал о его местонахождении. Он был в госпитале под Москвой; главврач по телефону подтвердил, что капитан Макушев может быть выписан, поскольку здоровьем обладает просто богатырским и практически оправился от ран. Красков убедительно попросил главврача отправить капитана сегодня же машиной в Москву, что и было сделано. Макушев, по подсчетам майора, должен был приехать после обеда. Он решил отправить встречать капитана Макушева лейтенанта Арефьева, поскольку был абсолютно уверен в том, что лейтенант говорил ему правду. В этом он убедился еще раз во время сеанса связи с Ванголом. Тот подтвердил, что кандидатура Арефьева в дополнительной проверке не нуждается, поскольку проверен неоднократно им самим в сложных боевых ситуациях. Красков передал привет от родственников, которые с нетерпением ждут его возвращения. Вангол ответил, что при первой же возможности обязательно их навестит. Дальше оговаривались возможности переброски боеприпасов и личного состава. Красков понял, что Вангол знает, где ему назначена встреча. Как только Красков встретился и переговорил с капитаном Макушевым, Арефьев и Макушев были отправлены в краткосрочный отпуск, с пребыванием по месту жительства Арефьева. Вечером того же дня в телефонной трубке он услышал условный сигнал о том, что Вангол ждет его в условленном месте.
— Ну, здравствуй, «Ветер»!
— Здравствуйте, Иван Иванович!
— Возмужал, возмужал, сколько мы не виделись, полгода?
— Да, Иван Иванович, полгода войны…
— Ну и где ж ты, сокол, воевал? Рассказывай, почему тебя в преступники особо опасные определили и сыск по всей России-матушке ведут? — то ли шутя, то ли всерьез спрашивал майор, обнимая Вангола.
— Простите, оплошал, товарищ командир.
— Ладно, давай рассказывай все по порядку, а то я тут наслушался сказок про тебя.
— То, что связано с уничтожением банды Остапа, вам рассказали мои друзья, они там были, и повторяться не имеет смысла. Разве что некоторые детали, вас интересующие в связи с определением меня в преступники. Так вот, в ходе преследования банда укрылась в пещере, мы ее оттуда выкурили и уничтожили, а во время боя я на полу этой пещеры нашел несколько монет. Вот одна из них, последняя.
Вангол вытащил из кармана и положил на стол перед майором золотой царский пятирублевик.
— А было их десять, разных, одним червонцем заплатил за квартиру, на чем и засветился. Если из-за этого весь сыр-бор, готов дать пояснения.
— Придет время, дашь. А где остальные потратил? Раз начал, колись уже. С какой стороны еще тебя засечь могли?
— А вот об этом, товарищ майор, нам нужно поговорить отдельно и очень серьезно.
— Хорошо. Говори.
— Как вы знаете, чтобы предотвратить попытку массового дезертирства, мне пришлось внедриться в среду уголовников в эшелоне.
— Насколько мне стало известно из материалов О ГПУ, ты выполнил поставленную задачу.
— Да, разве об этом есть какие-то материалы?
— Есть рапорт начальника эшелона и докладная твоего друга Макушева, они, правда, о тебе лично там не пишут, но упоминают об агентурном донесении, раскрывшем замысел бандитов, и даже это донесение в материалах имеется. Надеюсь, ты помнишь его текст?
— Конечно помню.
— Вот и хорошо, думаю, это может пригодиться. Так, что дальше?
— А дальше было вот что, Иван Иванович, заранее прошу вас мне верить, потому что то, о чем я сейчас расскажу, это даже не сказка, это просто фантастика, которая, правда, является реальностью точно такой же, как то, что мы с вами сидим сейчас в этой комнате.
— Хорошо, Вангол, я слушаю тебя.
— В вагоне зэки держали живым ради пайки проигранного в карты заключенного. Мне удалось его спасти, просто из желания предотвращения его убийства. Все сделал чисто и уже думал вывести его и сдать органам, но он оказался немцем, мало того, одним из важных сотрудников какой-то совершенно секретной организации под эгидой СС и самого Гиммлера, называемой «Аненербе». Мне пришлось сыграть на его подавленном состоянии, и он полностью мне раскрылся. Это офицер СС, но, по большому счету, просто ученый, приглашенный благодаря своим научным способностям в эту организацию, Гюнтер Миттель.
— Уже очень интересно…
— Дальше будет еще интереснее, Иван Иванович. Я сначала подумал, что он болен душевно, но потом убедился в том, что все, о чем он мне рассказал, — чистая правда, как бы она ни была фантастична.
— Да рассказывай уже, заинтриговал в корень…
— Хорошо, слушайте! — И Вангол рассказал все, что услышал от Гюнтера Миттеля.
Это заняло много времени, но Красков слушал с нескрываемым интересом. Он ходил по комнате, курил и слушал чрезвычайно внимательно, лишь иногда задавая уточняющие вопросы. Когда он услышал о том, что сейчас Гюнтер в Ленинграде ждет возвращения Вангола, он, закрыв глаза, покачал головой и спросил:
— Почему именно там, а не здесь, в Москве?
— Гюнтер родился в Петербурге, он понимает, что его дни сочтены, и попросил меня об этом. Да и сложилось все именно так, он сильно болен, я же рассказывал, как пришлось уходить от НКВД в Сибири.
— Да-да, помню. Но ты представляешь, как сложно сейчас решать вопрос о переброске твоего подопечного в Москву?
— Проще нам туда.
— Проще, только нам его сюда надо, в Москву, на самый, так сказать, верх показывать. Вообще, Вангол, если бы тебя не знал, я посчитал бы это все бредом сивой кобылы. Но если это действительно правда, то ее надо как-то доказать, и тут просто слов недостаточно, понимаешь?
— Понимаю, есть такое доказательство. Оно хранится у Гюнтера, оно в нем самом, в его теле, ему это сделали «там».
Вангол показал при этом пальцем вниз.
— Как Гюнтер пояснил, оно сработает только один раз и самоуничтожится. Что это конкретно, ни он, ни тем более я не знаем, но оно есть и может быть быстро и легко извлечено, без какого-либо вреда для жизни и здоровья Гюнтера.
— Мне нужно все обдумать, Вангол, пока ты вне закона, но, думаю, мы найдем выход из ситуации. Придется мне идти туда. — И Иван Иванович, улыбнувшись, показал пальцем вверх. — А там словам веры нет, и, если будет прокол, нашим головам не уцелеть, Вангол, понимаешь?
— Понимаю, но уверен, что все будет хорошо, товарищ майор.
— Мне всегда нравилась твоя уверенность, сынок… но пока есть много неясного, надо выяснить, что это за «Аненербе», какое отношение к ней имеет СС. Ладно, мне нужны сутки, а вы отдыхайте пока.
— У нас очень мало времени, товарищ командир, очень, надо немедленно ехать в Ленинград.
— Ехать не получится, слишком долгая дорога, надо лететь. Так, на этом пока все, я же сказал, мне нужно время, отдыхайте.
Именно сегодня Красков должен был отчитываться по делу Вангола. Времени на подготовку практически не было, принимать решения пришлось на ходу, но Иван Иванович был разведчик из тех, о которых говорили — Мастер.
Он родился и вырос в небольшой деревушке под Петербургом, рано потерял родителей и был взят на воспитание своей теткой. Она определила племянника в хороший лицей, после окончания которого он пошел в армию добровольно, поскольку грянувшая Первая мировая не оставляла выбора юношам, в чьей крови бурлил патриотизм и гордость за свое Отечество. Там и началась его военная карьера разведчика. Революция, Гражданская война — все это лихолетье пронеслось мимо Краскова, как кадры кино для зрителя в зале, он был в разведке и не оставил это служение. Он служил Отчизне, какой бы цветом она ни была, красной или белой. Менялась власть, менялись названия его ведомства и руководство. Разведка — епархия тесная, при всей секретности индивидов были спецы, известные всем. Красков был одним из них. Все начальники, которые теперь стояли над ним, каждый в свое время так или иначе или учился у него, или учился у его учеников. Они получали звания, росли по службе, а он уже много лет оставался майором, и как-то это его не огорчало и не беспокоило. Он качественно выполнял свою работу больше двадцати лет, обучая в разведшколах разведчиков и диверсантов. Через его руки прошли тысячи офицеров разведки, которые сейчас несли эту нелегкую службу по обеим сторонам обливающихся кровью фронтов этой войны.
Тот, к кому он шел с докладом, к сожалению, не был одним из его учеников, но он его хорошо знал как прекрасного организатора разведки в войсках. Красков шел к начальству, точно зная, что ему нужно, по ходу соображая, каким образом он это сможет получить. А нужно ему было много. Первое, максимальная информация по секретной немецкой организации «Аненербе», второе, немедленное разрешение на полет в блокадный Ленинград и обратно, третье, добиться прекращения уголовного дела за отсутствием состава преступления в отношении Вангола, четвертое… а вот четвертое и третье напрямую зависят от поездки в Ленинград. Значит, с этим третьим и четвертым придется повременить. Здесь ошибки быть не должно, аргументы должны быть железными и соответствовать всем требованиям времени. А время военное, поэтому еще раз надо все проанализировать и только потом действовать решительно и твердо. С такими мыслями он вошел в кабинет полковника Арбузова и через час вышел оттуда вполне удовлетворенный собой. Приказ о допуске в информационно-аналитический отдел и разрешение на вылет в Ленинград он получил. Вылет был назначен на завтра, поэтому Иван Иванович направился прямо к аналитикам, там многие его хорошо знали.
— Иван Иванович, какими судьбами, что привело корифея разведки в наш забытый богом бумажный мир? — радушно встретил его начальник отдела.
Узнав причину визита, удивился, организация «Аненербе» не была объектом пристального внимания нашей разведки, но кое-какие сведения о ней имелись.
И они были очень интересны. Первое и, наверное, самое главное — это то, что данная организация была действительно подчинена именно СС, второе — финансирование организации велось через министерство сельского хозяйства Германии и было очень мощным, ни одно ведомство не имело такого финансирования, как это. Оно было сравнимо с финансированием оборонной промышленности среднеевропейской страны. Данный факт заинтересовал аналитиков, но, к сожалению, решений по разработке таинственной структуры Третьего рейха так и не было принято. Деятельность самого ведомства была строго засекречена, и наша разведка вообще не имела внедренной в нее агентуры, поэтому с этой стороны материала практически не было. Были отрывочные данные об основателях и нынешнем руководстве «Аненербе», о целях и задачах, официально изложенных в немецкой прессе. В течение двух часов все, что было известно нашей разведке об этой организации, было собрано, скопировано и лежало в папке перед майором Красковым. Эти материалы не имели статуса секретности, и Иван Иванович получил их в служебное пользование.
— Ну и на том спасибо, — поблагодарил он работников и поспешил к себе.
Кое-что в этих материалах его очень заинтересовало, он лишь слегка полистал статьи об «Аненербе» и понял — рассказ Вангола, вернее, того немца, Гюнтера Миттеля, может быть правдой. Приехав к себе в кабинет, он не удержался и сел за внимательное изучение материалов. Как человека, всю свою жизнь посвятившего разведке, многое знавшего, его поразили размеры и размах этой организации. Более пятидесяти отделов, специализирующихся на конкретных темах, — например, Исследовательский отдел метеорологии и геофизических исследований. Руководитель — Ханс Роберт Скултетус. Кажется, из этого отдела наш немец, да, геофизик, именно. А это что? Такие деньги… в июле 1940 года, получается, перед нападением на СССР, Гитлер направляет на реконструкцию замка Вевельсбург двести пятьдесят миллионов рейхсмарок, а этот замок является центром общества «Аненербе». Да, не совсем понятные вложения… В период усиленной подготовки страны к войне вдруг колоссальные средства направлены на развитие какого-то «Общества по изучению наследия предков». Значит, это прикрытие. Красивая вывеска, за которой происходит все что угодно.
И происходит под большим секретом что-то большое и серьезное. Если учесть финансирование таких спецопераций, как в случае, о котором стало известно Ванголу, тогда все становится на свои места. Это «общество» срочно требует особого внимания наших спецслужб…
Красков откинулся в своем кресле. Неужели все сложилось так, что именно ему придется бороться с этой эсэсовской сволочью? Это интересно, это очень интересно, но очень непросто.
Он встал, походил, затушил папиросу в пепельнице.
— Что ж, не боги горшки обжигают, справимся…

Последние дни 1941 года уходили безвозвратно, окончательно похоронив план молниеносной войны с Советским Союзом. В ставке Верховного командования вермахта после снятия ряда командующих царило затишье. Гитлер был спокоен и сосредоточен. В коротком докладе он определил стратегию на ближайший период военных действий, предоставив разработку деталей своему штабу, и отбыл из Кенигсберга в Берлин.
В Берлине, в рейхсканцелярии, вызвав рейхсфюрера СС Гиммлера, он распорядился срочно подготовить и провести перед Новым годом совершенно секретное совещание наиболее доверенных руководителей подразделений «Аненербе». Совещание должно пройти в тронном зале замка Вевельсбург.
— Именно там, — подчеркнул Гитлер. — Это очень важно для всех нас, Генрих.
— Будет исполнено, мой фюрер.
— Список приглашенных лиц на совещание мне на стол, я сам лично напишу им письма.
— Так точно, мой фюрер.
— Да, Генрих, то, что сейчас произошло в России, только полный идиот может считать временными трудностями. Я не идиот, в отличие от некоторых наших «выдающихся» военачальников. Нас ждет тяжелейшая из войн, которую мы сами и начали. Возможно, я несколько недооценил противника. Зато теперь будет настоящая борьба не на жизнь, а на смерть, и я даже рад этому. Только в такой борьбе выковывается настоящая нация. Это не Европа, это дикая Азия, там сдаваться не умеют. Их армии были окружены и уничтожены, а под Москвой нас атаковали свежие войска, о существовании которых мы ничего не знали, и это при полном превосходстве на земле и в воздухе! Где был абвер? Где была глубокая разведка? Замерзли? Все замерзли, всех победил Генерал Мороз! Посмотри, Генрих, вот телеграмма от пятого декабря в штаб группы войск фельдмаршала фон Бока — «Сил больше нет!». Фельдмаршал фон Браухич, командующий сухопутными войсками рейха, подал рапорт об отставке!
Гитлер встал и несколько раз по диагонали пересек свой просторный кабинет. Успокоив волнение, он сел в свое кресло и продолжил:
— Резервы этой страны неисчерпаемы, об этом необходимо помнить. Теперь надо готовиться к сохранению нашей нации. Да, Генрих, ты не ослышался, уже сейчас. Я расцениваю нынешнее состояние на Восточном фронте не как временные трудности, а как временный успех. Трудности у нас еще только впереди.
Короткий гудок телефонного аппарата прервал речь фюрера. Он взял трубку, из приемной доложили о прибытии Карла Дёница, командующего подводным флотом рейха.
— Генрих, ты свободен, но останься. — Гитлер жестом попросил рейхсфюрера СС присесть. — Пусть Дёниц войдет.
Через минуту перед фюрером вытянулся Дёниц.
— Карл, меня интересует один вопрос — наша готовность к длительной войне на море.
— Насколько длительной, мой фюрер?
— Ближайшие пять-шесть лет.
— Сейчас мы полностью контролируем Балтийское море, но не более того, мой фюрер. Наш флот к длительной войне не готов, но если принять необходимые меры, мы сможем не только воевать, но стать хозяевами Мирового океана.
— Что для этого нужно?
— Подводные лодки, много лодок, большой подводный флот. Все соображения и расчеты по этому вопросу изложены мной в этой папке. Если коротко, нужно увеличить количество субмарин в десять, двадцать раз.
— А экипажи? Где взять столько опытных подводников?
— Уже сейчас мы готовим в учебных базах почти двадцать тысяч добровольцев. Наши победы на океанских просторах привлекают все больше и больше молодых немцев…
— Надо поручить Геббельсу усилить пропагандистскую работу. И еще. Карл, для личных составов субмарин, пришедших из похода, необходимо создать особый, привилегированный режим службы и отдыха. За победы и мужество не жалеть наград. Нация должна знать и чествовать своих героев. Они должны быть окружены любовью народа и ореолом славы.
— Так точно, все до мелочей продумано, лично встречаю все экипажи.
— Теперь о главном. Мне нужны элитные, абсолютно преданные делу национал-социалистической партии офицеры-подводники, готовые к решению любых задач. Дёниц, подготовьте мне список таких офицеров, способных стать командирами подводных лодок в ближайшее время. Не менее тридцати пяти человек, лучших из лучших, полагаюсь на вас, Карл.
— Будет исполнено.
Гитлер открыл папку, полистал бумаги, бегло их читая.
— Считайте, Дёниц, что все, о чем вы просите, будет удовлетворено, более того, необходимо наладить строительство транспортных субмарин большего водоизмещения. Нам предстоят великие дела, а это потребует скрытного перемещения и людей и ресурсов. Вы понимаете, Карл, о чем я говорю…
— Да, мой фюрер, — ответил Дёниц, и таинственная улыбка слегка коснулась его губ.
Гиммлер с любопытством посмотрел на Гитлера, как бы спрашивая, о чем это речь. Тот резко встал, подошел к Дёницу и, обняв его за плечи, сказал:
— Этот человек уже сделал для нации столько, что не поддается оценочным категориям. Но об этом позже, Генрих, позже…
Дёниц скромно опустил голову, его большой открытый лоб слегка порозовел.
— Все, что достигнуто моими доблестными офицерами, достигнуто ради процветания рейха и только благодаря вам, мой фюрер. Сам Бог послал вас немцам! Хайль Гитлер!
— Хайль! — ответил фюрер и, отойдя к столу, остановился и замер. Он стоял так несколько минут.
Никто из присутствующих в такие минуты не нарушал тишины. Только каминные часы отмеряли своими мягкими ударами течение исторического времени. Фюрер думал.

Красков и Вангол в форме лейтенанта медицинской службы и с теми же документами, только с настоящей справкой, вылетели в Ленинград ночью транспортным самолетом.
— Пока побудешь военмедиком, так что смотри у меня, следи за моим здоровьем, очень я летать не люблю, — шутил Красков, поднимаясь по почти вертикальному трапу на борт самолета.
Устроившись среди ящиков и мешков с продуктами, укутавшись в шинели, они дремали все пять часов полета. Ранним утром, приземлившись на военном аэродроме, сели в ожидавшую их эмку и отправились в центр города, сразу в Поварской переулок, девять. Самолет должен был вечером лететь обратно, летчики обещали их ждать, но времени было все равно мало.
— Здесь, — показал Вангол водителю поворот с Невского на Владимирский проспект. — Теперь налево по Колокольной и вон, второй переулок и есть Поварской.
Вангол ничего не говорил Краскову, но в душе у него уже несколько дней росла тревога за Гюнтера. Теперь, подъезжая, он понял, что это было не просто так. Дом девять стоял на месте, фасад был цел, и Вангол уже было вздохнул с облегчением, но арка оказалась завалена битым кирпичом и ломаными досками. Узкий проход в этом завале позволил им пройти во двор, но то, что они там увидели, заставило Вангола похолодеть. Крыши и пятого этажа дома, где они сняли квартиру и где должен был дожидаться его приезда Гюнтер, практически не было. Они стояли и смотрели на обезглавленный дом, не зная, что делать. Старик, вышедший из подъезда, остановился около них.
— Вы не скажете, когда это случилось?
— Три дня как накрыло, палят фрицы из пушек в белый свет, как в копеечку, не жалеют железа, вот и попали прям сюда.
— А вы не знаете, уцелел кто-нибудь из этих квартир?
— Дак все живы, там и не было никого во время налета. Светка, та на работе с дочкой была, и все, в той квартире вообще никого не было, съехала училка в эвакуацию. Теперь ей возвращаться-то и некуда будет.
— А там смотрели?
— А чего смотреть-то, да кому смотреть, приезжали, поспрошали, вот как вы, да и уехали, слава богу, не горело, обошлось.
— Вас спрашивали о погибших?
— Меня, а кого тут спрашивать, нету больше никого, я да вон в энтой квартире старик, дак от него я за всю жизень тута слова не слышал.
— А где Светлана, говорите, работает?
— Дак в Мариинке, медсестрой. Оне и живут теперь тама.
«Надо ехать туда, узнать, она должна была навещать Гюнтера», — пронеслось в голове Вангола. Он уточнил:
— А как ее фамилия, не подскажете?
— Не знаю, не помню, вона, посмотрите в подъезде на ящике, квартира десять.
— Спасибо.
— На спасибе далеко не уедешь, угостили бы куревом, служивые.
— Держи, отец, — протянул Красков ему пачку папирос.
Медсестру Светлану Евгеньевну и ее дочку в Мариинской больнице знали все, и ее сразу нашли.
— Он находился в квартире в тот день, вы же знаете, он никуда не выходил, совсем плох был. Там он и остался, вы уж простите меня, когда туда прибежала с работы, уже никого не было. Сильно-то не горело, но туда ведь не подступишься, лестница провалилась.
— Спасибо вам. Он ничего вам не оставлял?
— Нет. Варвара, ну-ка, иди сюда, дядя Гена ничего тебе не давал для дяди?
— Нет, он только сказал, что вот закончит этот фолиант и отдаст мне на хранение. Я вырасту, научусь читать на сказочном языке и прочитаю его сказку.
— Он что-то писал?
— Да, много-много тетрадок школьных исписал. Теперь уже не смогу все прочитать, я только три тетрадки нашла, — пригорюнилась девочка.
— Покажи нам, что ты нашла, Варя.
— Сейчас принесу, они после взрыва во дворе на снегу валялись.
Девочка через несколько минут принесла три школьные тетрадки и протянула Краскову. Майор взял и передал их Ванголу, тот открыл и увидел листы в косую линейку, исписанные детскими прописями букв.
— Здесь нет его записей, Иван Иванович.
Вангол перелистал все тетрадки и вернул их девочке:
— Спасибо, Варенька, держи, тебе они еще пригодятся. Спасибо вам, до свидания.
Они пошли к машине.
— Надо разбирать завал, искать тело Гюнтера.
— Ты представляешь себе, сколько это займет времени? Где взять людей?
— Поехали, я найду его сам.
— Поехали, — безнадежно махнул рукой Красков.
Через полчаса они снова были в Поварском. Красков выяснил, в какой квартире есть телефон, и стал звонить во все инстанции, чтобы найти людей для разборки завала, но, куда бы он ни звонил, ему отвечали, что людей просто нет, а те, кто есть, заняты на других объектах. Разрушения в Поварском, девять, ими осмотрены, угрозы для жизни людей не представляют, так что помочь ничем не могут.
Вангол тем временем решил искать сам. Он поднялся по уцелевшей лестнице подъезда до четвертого этажа, затем, сняв шинель, стал пробираться выше и вскоре оказался на уровне квартиры. Снаряд, попавший в дом, снес кирпичную стену, внутренние перегородки, потолки и крыша рухнули вниз, похоронив все под собой. Но в одном месте часть потолка висела на уцелевшем куске стены. Вангол прошел в это пространство и, оглядевшись, присел на брус, торчавший из завала. Он закрыл глаза, успокоил дыхание и расслабился. Через какое-то время, очистив разум от посторонних мыслей и ощущений, он попросил прийти к нему Гюнтера. Представил в своем воображении его образ, фигуру, приближающуюся к нему, его лицо и, когда он увидел его достаточно ясно, попросил:
— Гюнтер, дай мне какой-нибудь знак, если ты погиб и твое тело в этом завале.
В это же мгновение брус, на котором сидел Вангол, вздрогнул, как будто по нему ударили чем-то тяжелым, но звука удара слышно не было. Вангол поблагодарил Гюнтера за сигнал, и образ улыбнулся ему в ответ. Вангол поблагодарил его еще раз и попросил каким-либо образом показать, где находится его тело. Гюнтер прошептал что-то губами неслышно и медленно опустил голову, затем стал поворачиваться к Ванголу спиной. На его спине Вангол увидел циферблат часов, да, именно тех часов с кукушкой, которые он видел тогда на стене в этой квартире. Там еще рядом висел портрет девушки, дочки хозяйки. Стрелки показывали три часа двадцать три минуты. Все ясно. Вангол еще раз поблагодарил Гюнтера, и образ растаял в его воображении. Вангол открыл глаза. Он стал вспоминать планировку квартиры и вскоре понял, где была стенка, на которой висели часы с кукушкой. Он пробрался туда и стал разбирать груды мусора. Вскоре под слоем штукатурки и кирпичной пыли обнаружился кусок стены, с которого на него смотрела девушка с уцелевшей фотографии. Вангол осторожно снял фотографию, сдул с нее пыль и положил в карман. В кирпичном крошеве он рассмотрел и остатки часов, стрелки на циферблате показывали три часа двадцать три минуты. Под этим куском стены и оказалось тело Гюнтера. Он лежал лицом вниз, придавленный кирпичной стеной. Вангол сел рядом и представил его смерть. Он умер не сразу. Он умирал долго. В кулаке правой руки он держал челюстной протез. Вероятно, Гюнтер понимал, что его обязательно будут искать, и, если найдут, сразу увидят в руке этот предмет. Может, это как-то поможет. Только Вангол знает, что это. Вангол положил протез в карман и стал подтаскивать закоченевшее на морозе тело к оконному проему. Снизу ему подали веревку, Красков все-таки добился, чтобы пришли несколько дворников из домоуправления. На веревке тело было спущено вниз.
— Как записать покойного? — спросил один из дворников.
— Запишите так: Петр Павлович Самойлов, 1920 года рождения, лейтенант медицинской службы.
Соответствующим образом и записали.
— Зачем ты это сделал? — спросил молчавший прежде Красков.
— Того лейтенанта, чьи документы у меня, тело, скорее всего, бандиты в реку сбросили, а этого, глядишь, похоронят, и будет у него, то есть лейтенанта, могила с подписью, вдруг родственники найдутся, а Гюнтеру это не важно, он свою миссию на земле выполнил, и родни у него нет.
Вангол вытащил из кармана и показал Краскову протез челюсти.
— Это и есть та самая штуковина, одноразовая, только, что она такое и как работает, я не знаю, и проверить нельзя — одноразовая. Вот так вот, товарищ майор. А если серьезно, будем точно знать, где покоится Гюнтер Миттель, придет время, сменим табличку…
— Ладно, считай, Вангол, что часть задачи выполнена, а с прочим в Москве разберемся. Едем, самолет ждет.
Ни Вангол, ни Красков даже представить себе не могли, сколько тысяч ленинградцев будут похоронены в огромных братских могилах…
Через шесть часов они уже приземлялись на московской земле. Летчики зло шутили, выходя из кабины: кто-то немца бомбит, а им опять спирт, капусту квашеную да тушенку в бомболюки грузят… вот повезло, прям в полете — и выпивон и закусон что надо, еще бы патефон да бабе…

В конце декабря штурмбаннфюрер Штольц предупредил Ольгу о том, что он срочно уезжает на несколько дней в Берлин и это очень важная для него поездка. В этот раз он не может взять ее с собой, но в следующий они обязательно поедут вместе.
— Я покажу тебе Великую Германию, Ольга! А пока не скучай, совершенствуй язык, приеду с подарками.
Штольц был явно возбужден. Он находился в очень хорошем, приподнятом настроении и как-то по-особенному несколько раз посмотрел на Ольгу. Она заметила эту перемену в его взгляде, и это ее испугало.
Быстро собравшись, отдав распоряжение охране и попрощавшись, Штольц уехал. Ольга поняла, что по возвращении из Берлина Штольц что-то предпримет в ее отношении. Она предполагала что. И она не ошиблась. Через три дня Штольц вернулся, он просто сиял; во-первых, на его погонах появились ромбы, он стал оберштурмбаннфюрером СС, и это событие он собирался отметить. Во-вторых, он преподнес Ольге подарок, необыкновенной красоты серьги и колье. В свете свечей, в золотой оправе, таинственным светом мерцали изумруды.
— Не правда ли, прекрасно? Надень.
Ольга никогда в жизни не видела столь красивых украшений. Она взяла их и ушла в свою комнату. Там переоделась, надев темное вечернее платье с большим декольте, собрала в тугой узел на затылке волосы, обнажив шею, надела туфли, купленные накануне в Тильзите, серьги, колье и вышла в гостиную, где ее ждал Пауль.
Штольц, подкладывавший в этот момент дрова в разгорающийся камин, увидев Ольгу, замер и уронил полено. Перед ним стояла, скромно улыбаясь, богиня. Да-да, именно Богиня, сошедшая к нему из древнегерманских мифов, спустившаяся с небес к нему в награду за все его терпение и выдержку, за его талант и самоотверженный труд. Он потерял дар речи и какое-то время просто смотрел на это совершенство форм, не в силах сопротивляться притягательному, ни с чем не сравнимому женскому очарованию. Он опустился на одно колено и протянул Ольге на ладони кольцо. Оно сияло небольшим бриллиантом. Все было безмолвно и так трогательно, что у Ольги встал ком в горле и навернулись слезы, она не ожидала ничего подобного. Она была покорена и подала Паулю руку. Может быть, это была минутная слабость, а может быть, она действительно впервые почувствовала себя богиней, женщиной, покорившей своей красотой мужчину и от этого расцветавшей еще более. Она вдруг поняла, что ей нужен мужчина, сильный и надежный, могущий защитить ее от невзгод этого мира, предоставить ей право быть женщиной, просто женщиной, родить детей, быть матерью и не бояться ничего. Она так устала бояться, она просто не выдерживала уже этого состояния ожидания беды. Все это мгновенно пронеслось в ее голове, на какую-то секунду она забылась и очнулась, когда почувствовала, как кольцо легко наделось на палец ее руки. Это кольцо скрепило ее поражение перед этим мужчиной и ее победу над ним. Дальше все происходило как в какой-то сказке. Зазвучала тихая музыка, в раскрывшуюся дверь гостиной въехал сервированный вином и фруктами стол, и первый бокал был поднят и выпит до дна за любовь. Если бы по окончании этого чудесного вечера — а он действительно был чудесным, они немного выпили, зато много танцевали и веселились, — Пауль увлек ее к себе в спальню, Ольга не нашла бы в себе сил отказаться. Но он не сделал этого. Единственное, что он позволил себе при ее полном непротивлении, — это поцелуй. Он обнял ее в танце, и, когда прозвучал финальный аккорд, его губы сначала прошлись по ее шее, а потом нашли ее уста, и она утонула в нахлынувшей неге. Она потеряла ощущение времени и пространства. Но Пауль нежно и осторожно опустил ее в кресло и сел у ее ног. То, что испытывал в душе Пауль, было в его жизни впервые. Красивая, обаятельная женщина, принявшая его подарки, была не просто неотразима, она была восхитительна, превосходна. Он действительно готов был носить ее на руках, он готов был ради нее на все, но она не была арийкой…

Совещание в тронном зале замка в Вавельсбурге началось точно в назначенное время, секунда в секунду с последним ударом огромных часов. Одетый в парадную форму дер оберете фюрера дер шутцштаффеля, наивысшее звание в СС, которое имел только Гитлер, Адольф Гитлер открыт собрание гимном нации. Рядом с фюрером стояли рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер и обергруппенфюрер СС Мартин Борман. Только их троих можно было хорошо видеть остальным собравшимся. Совещание было устроено таким образом, что все приглашенные собрались в огромном зале, освещаемом закрепленными в каменных стенах факелами; солнечный свет из нескольких окон падал только на лидеров нации. Гитлер стоял под пламенеющим девизом СС — «Твоя честь — это верность». Многозначительное высказывание было выбито на пряжке ремня каждого эсэсовца. Девиз был краеугольным камнем идеологии СС. Верность, то есть личная преданность идее национал-социализма и ее вождям, считалась критерием определяющим.
— Именно этого я жду от вас. Верности нации. Сегодня исторический день, сегодня я принял решение, коренным образом меняющее будущее нации и определяющее ее великий путь в будущее — путь, на который призываю вас встать рядом со мной. В этом зале элита немецкой нации, сгусток нордической арийской крови, избранные. Прежде чем услышите то, ради чего вы здесь, я прошу вас дать клятву верности германской нации и скрепить ее собственной кровью.
«Ничто не разомкнет мои уста» было выгравировано золотом на большом серебряном кубке, который внесли в зал. Адольф Гитлер первым уколол острейшим кинжалом свою ладонь, и капли его крови обагрили серебро. Потом ритуал повторил Гиммлер, затем Борман, и кубок пошел по кругу. Да, это был огромный круг. Рыцарский круг. Штольц, к которому по очереди поднесли окровавленный кубок, вдруг осознал, что теперь он один из рыцарей этого великого тайного ордена, призванного вершить судьбы человечества. Он удостоен этой великой чести, он достоин этого великого звания… Капли его крови слились с кровью фюрера…
То, что он услышал на этом совещании, перевернуло все его представления об истинных целях этой войны. Вернее, цели были обозначены правильно, только пути их достижения виделись совсем другими. Основной задачей на завоеванных территориях являлось изъятие истинных культурных ценностей, артефактов древности, золота и всех драгоценных металлов, ювелирных изделий и важнейших сырьевых ресурсов. Все это предназначалось для создания социально-экономического и культурного фундамента будущего Четвертого рейха.
Гитлер не оговорился, именно Четвертого рейха.
— Рейха, в котором чистая арийская раса будет жить на земле, не загаженной недочеловеками и абсолютно недоступной для них. Путь на эту землю два года назад указали нам тибетские монахи, мы сразу последовали их советам, и эта земля была обнаружена присутствующим здесь капитаном Альфредом Рихтером. Пути к ней нашли и открыли подводные волки Дёница и подарили нам неприступную и чистую землю — Новую Швабию. Она расположена там, где когда-то была колыбель человечества, там, где зародилась наша арийская раса, на берегах холодной Антарктиды.
Вздох изумления прокатился по залу.
— Карл, коротко расскажи о тех открытиях, которые совершены твоими героями.
Командующий подводным флотом рейха Карл Дёниц встал и вышел в освещенный круг. Он говорил действительно коротко. Его лодками, под управлением опытных капитанов, по данным, полученным экспедицией Шеффера, на глубинах и местах, соответствующих указаниям ученых лам Тибета, были обнаружены подводные проходы во льдах антарктического ледового панциря в районе Земли Королевы Мод. Подводники выполнили свой долг по прохождении проходов, были обнаружены огромные подледные полости, сопоставимые по размерам с территориями некоторых европейских стран.
Дальше продолжил Генрих Гиммлер:
— Эти земные поверхности имеют пресноводные источники, реки, озера; там леса и поля, плодородная благородная почва, образцы которой были изъяты для анализа, и сейчас уже известны результаты — они очень хороши, необычайно богатое содержание гумуса. А гумус — это кровь земли, это то, что дает земле плодородие, это то, что истощено уже до предела как у нас в Германии, так и по всей Европе. Там тепло, среднегодовая температура колеблется от плюс пяти до плюс десяти градусов по Цельсию. Освещенность практически равна земной освещенности. Ученые «Аненербе» пока не могут объяснить этот феномен, но он существует уже много тысячелетий.
Подземные геотермальные источники создали неповторимую биологическую нишу, которая к тому же до сих пор была недоступна для человечества. Боги приготовили ее для нас и ждали, когда на этой земле появится истинный вождь, способный повести нацию за собой. И вот у нации есть вождь — наш фюрер. И вот теперь боги и судьба даруют нам эту священную землю. Да здравствует Великая Германия! Хайль Гитлер!
— Зиг хайль! Зиг хайль! Зиг хайль! — гремело под сводами замка…
С 1 января 1942 года общество «Аненербе» полностью перейдет под эгиду СС. Об этом было сказано на совещании, там же было принято решение о создании секретной подводной флотилии из тридцати пяти субмарин под кодовым названием «Конвой фюрера» для выполнения задач, связанных с реализацией проекта «Новая Швабия».
После совещания в холле к Штольцу подошел Мартин Борман.
— У меня есть некоторые соображения по реализуемой вами, штурмбаннфюрер, программе «Источник жизни».
— Был бы весьма рад вас выслушать.
— Сейчас не стоит, я изложу все на бумаге, посмотрите на досуге, я очень ценю вас как специалиста и преданного делу партии офицера…
— Благодарю за столь высокую оценку.
— Я ведь не заблуждаюсь в вас, Пауль?
— Нет, что вы?!
— Будьте бдительны, Пауль, берегите себя, вы нужны нации.
«О чем это он? Что он имел в виду?» — думал Штольц всю дорогу из Берлина в Тильзит. Все было более чем хорошо, ему вручил новые погоны и поздравил с повышением по службе сам фюрер, ему подчинили несколько необходимых подразделений войск ваффен СС, увеличено и практически не ограничено финансирование его проекта. Но, как заноза, не давал покоя этот вопрос и сверлящий душу взгляд Бормана. С чем это связано?
Неужели это связано с Ольгой? Надо еще раз все перепроверить. Все с момента ее появления в его жизни. Он вспомнил конец знойного и пыльного июля, колонны пленных, фильтрационный лагерь и ее, простоволосую, в порванной гимнастерке, совершенно измученную и беззащитную. Нет, агентом внедрения она быть не могла, поскольку именно он увидел и спас ее тогда. Участь ее в тот момент была уже предрешена на все девяносто девять и девять процента — концлагерь и смерть или публичный дом. Он заметил ее и вытащил, в этом ракурсе она абсолютно чиста. Возможно, произошла утечка информации из санатория, где Ольга жила почти месяц. Штольц сделал пометку — провести проверку всего персонала санатория. Это легко объяснимо в связи тем, что его подразделение теперь, как и все общество «Аненербе», передано в подчинение и под управление СС. Что еще может быть? Там, где он сделал для нее документы, все чисто, женщина с такими данными действительно была, но умерла скоропостижно и так, что никто этого не узнал. Она была одной из участниц проекта и скончалась при родах. Этот факт был неприятен и крайне нежелателен для всех, поэтому его, с молчаливого согласия специалистов спецсанатория и Штольца, утаили, и она, по документам, осталась жива. Документы Штольц изъял, а женщина была тайно захоронена.
Что еще? Тот случай с гауптманом? Он умер по собственной глупости. Проанализировав все еще раз, Штольц решил, что он ошибся в своих предположениях и опасения его беспочвенны. Поэтому в свое имение он въехал в прекрасном настроении, предвкушая встречу с Ольгой. И он не ошибся, встреча и вечер были просто изумительны. И он уже готов был перейти ту черту, но что-то остановило его. «Твоя честь — это верность» било в виски Паулю, и он не смог ее перейти, нарушить клятву верности нации, скрепленную так недавно его аристократической кровью. Он подавил будоражившее его желание овладеть этой женщиной, оставив себе только наслаждение ею владеть, как красивой вещью, вернее, как бесценным сокровищем. Да, сокровищем, к сожалению порожденным слабой и неполноценной славянской нацией.
Пауль вспомнил Вевельсбург и слова фюрера о том, что сокровища и шедевры цивилизации не могут принадлежать неполноценным народам, потому как они не способны их оценить и насладиться ими.
«Представьте себе какого-нибудь дикого казака, с умилением слушающего симфонию Баха или со слезами на глазах рассматривающего картины Рембрандта.
Абсолютно невозможно такое представить, потому что этого не может быть. Поэтому шедевры должны изыматься, так же как и сырьевые ресурсы…»
Штольц довольно улыбнулся, одно «сокровище» он уже изъял у славян. А сколько еще отнимет…
Штольц возвращался и возвращался в воспоминаниях в старинный замок. Он был потрясен тем, о чем говорил в своем докладе Генрих Гиммлер. Оказывается, огромные средства и ресурсы, которыми располагает рейх, в настоящее время направлены на освоение и внедрение сверхновых технологий, вывезенных из Тибета, для создания сверхмощного ядерного оружия, не имеющего аналогов в современном мире. Оружия, способного уничтожать одним ударом целые города и даже страны. Одно нажатие пусковой кнопки где-нибудь под Берлином, через час-два удар — и нет Лондона или Москвы. Вообще нет, как будто и не было. Только выжженная пустыня вроде Сахары. Более того, это сверхоружие будет иметь средства доставки к цели, недосягаемые для средств обороны противника. Противник не сможет никак и ничем предотвратить удар колоссальной разрушительной силы в свои жизненно важные точки. Он просто перестает существовать. Обладание таким оружием изменит мир. Мы будем диктовать свою волю всему человечеству по праву сильнейших.
Уже сейчас начаты испытания летательных аппаратов, не требующих аэродромов базирования, не имеющих летных ограничений в пилотировании на любой, даже сверхмалой высоте…
Штольц был в полной эйфории от женщины-богини, находящейся рядом, от пьянящей и недосягаемой ее близости. От старого, выдержанного несколько десятков лет в его погребах вина, греющего его кровь. От избытка информации, которой он обладал и которая не находила выхода и буквально распирала его. И он заговорил. Ему вдруг захотелось поделиться всем этим, разделить свой восторг, чувство причастности к предстоящим великим свершениям… Он стал рассказывать обо всем Ольге. Он говорил долго, быстро и несвязно, взахлеб, и получал от этого истинное наслаждение. Он говорил бы еще и еще, если бы она не закрыта его уста ладонью. Он поцеловал ее ладонь и мгновенно остыл. Он вдруг осознал, что совершил сейчас страшное преступление. Он раскрыт величайшие тайны… Но он сам не мог понять, как это произошло. Он посмотрел на Ольгу. Та беззаботно смеялась, кружась в танце вокруг кресла, в котором сидел Пауль.
«О чем я, господи! Да что она могла понять из того, что я сказал, тем более с ее-то знанием языка…» И Пауль, подхватив Ольгу, закружился с ней в танце под музыку короля вальсов, великого Штрауса. Эту ночь он крепко и спокойно спал, как всегда один. Не спала Ольга. Она ворочалась в постели и думала: даже если только часть того, о чем рассказывал Штольц, правда, весь мир стоит на грани катастрофы…

В кабинете начальника РУ Генштаба РККА генерал-майора Панфилова стояла тишина. Было слышно, как в приемной, за двойными дверями, стучит на печатной машинке секретарь. Все присутствующие, а их было шесть человек, молчали уже несколько минут. Молчали потому, что не могли осознать, что произошло сейчас на их глазах. Это было необъяснимо и нереально. Реальными были пакет с какими-то документами, лежащий в центре столика, и постепенно выветривающийся запах озона. Реальными были капли пота на лицах людей, хорошо знавших жизнь и прошедших в этой жизни, как им казалось, все: огонь, воду и медные трубы. Реальными были бледные лица и некоторая не то чтобы растерянность, а какая-то отрешенность в глазах. Реально тикали часы на столе начальника управления, за которым сейчас сидел сам генеральный комиссар государственной безопасности СССР.
— И что я теперь должен доложить товарищу Сталину?
Этот вопрос Лаврентий Павлович задал тихим, слегка осипшим голосом, и адресован он был, скорее всего, не присутствовавшим высшим офицерам, а самому себе. Он не ждал ответа, он думал. Его тренированный мозг мгновенно анализировал происходящее, и, пока все остальные находились просто в каком-то психологическом ступоре, он размышлял.
Выходит, Глеба Бокия зря в тридцать седьмом расстреляли? Его псилаборатория при ОГПУ занималась изучением как раз такого рода явлений… Как он тогда Литвинова с его секретным сейфом на спор одурачил… Да, в каком фаворе тогда Глеб был у Кобы, в каком фаворе. Гордыня сгубила, забылся Глеб, не на того поставил, не на того…
«А что мне Сталин! Меня сам Ленин поставил…»
Эту фразу ему Коба простить не мог, этим и воспользовались настоящие враги.
Уже все было на мази у Бокия с этой экспедицией в Тибет, а сорвалось… Кто же тогда ему помешал? Чичерин, да, именно он, нарком иностранных дел и Генрих Ягода, тогдашний нарком НКВД, вражина, да, они. Начальник разведки ОГПУ Миша Трилиссер, сучонок, тоже руку приложил. Вот, оказывается, откуда ниточки-то тянулись. Германская разведка. Свою линию гнули, а для прикрытия организовали экспедицию с Рерихом, недобитком дворянских кровей, купленным с потрохами чекистами и Яковом Блюмкиным, этой проституткой международной. Естественно, у них не получилось ничего, не прошли они в Тибет, не пропустили их в Шамбалу.
Темное там дело, много неясностей осталось. Не раскололся Блюмкин, унес секреты вместе с пулей в затылке в могилу. А немцы, выходит, прошли… Да, все они уже на том свете, а расхлебывать эту кашу, значит, придется ему. Все слишком, слишком серьезно. Такого он не ожидал. Такое предусмотреть было невозможно. Ну что ж, теперь это видели и слышали сидящие здесь, как истуканы с выпученными глазами и мокрые от пота, руководители его внешней разведки. Кому из них можно доверить разработку операции? Нет среди них такого человека, нет, кроме этого седого майора, поручить некому…
— Полковник Крас ков, а что там по делу так называемого Вангола?
— Я майор… — начал было Красков.
— Уже полковник. Так что по делу твоего Вангола?
— Все, что сейчас вы видели и слышали, — результат работы разведывательно-диверсионной группы «Северный ветер», возглавляемой моим учеником, лучшим выпускником спецучилища РУ Генштаба РККА, разведчиком, обладающим сверхчеловеческими способностями. Вам известно его имя, Лаврентий Павлович, его конспиративный псевдоним — Вангол. Вот здесь изложено все по данному делу. Если в двух словах, то прошу учесть — информация о золоте Колчака лишь предположение, не имеющее под собой никаких реальных оснований. В тех местах, я имею в виду Забайкалье, группа работала по захвату носителя информации, с которой вы только что ознакомились.
— Хорошо, я посмотрю эти бумаги… потом, а сейчас…
Берия встал из-за стола, жестом остановив всех последовавших его действию:
— Сидите, сидите… Так что сейчас было? Надеюсь, это была не моя личная галлюцинация. Хочу услышать ваше мнение.
Красков удивился самообладанию наркома. Берия единственный из всех присутствовавших после всего, что здесь произошло, выглядел и вел себя вполне нормально.
По возвращении из Ленинграда Краскову пришлось очень многое сделать, чтобы вот здесь, в этом просторном кабинете начальника РУ Генштаба РККА, собрать секретное совещание. Причем это совещание было максимально технически оснащенным. Все происходящее автоматически снималось на пленку двумя камерами. Звук записывался самыми совершенными звукозаписывающими системами на специальную магнитную ленту. Никто другой так быстро этого сделать бы не смог. Ему пришлось воспользоваться всеми своими связями. Он решил пока не раскрывать Вангола. Однако его присутствие на этом совещании было необходимо, именно он должен был «включить» загадочное устройство. Красков его представил как одного из своих технических специалистов. Таким образом, Красков рисковал только своей головой. Он не знал, как и что будет происходить на этом совещании. Как и чем оно закончится, вообще было неизвестно. Иван Иванович даже предположений не строил, было просто невозможно. Но при всем том поступить иначе он не мог. Необходимо было поторопиться — та информация, которую хранило устройство, без всяких сомнений, стратегически важна.
Решение о том, что с этим необходимо ознакомить кого-то из руководства страны, пришло сразу, как только они с Ванголом внимательно рассмотрели челюстной протез Гюнтера. Вопрос о том, как он должен сработать, вернее, как его включить, снялся сразу. На его нижней поверхности знаками было указано то, как его, сложив, замкнуть в кольцо, соединив крайние точки, имевшие вид сложной конфигурации контактов. На этой же поверхности было ясно указано, что после соединения последует уничтожение этого устройства. Но перед этим оно должно сработать как источник информации, как письмо. Это и было единственным аргументом для Краскова, кроме рассказа Вангола, рассказа, который, естественно, после гибели Гюнтера был для компетентных органов, мягко говоря, уже не вполне убедительным.
Докладная записка на имя Берии, миновав все инстанции, была доставлена генеральному комиссару лично. В ней Красков сообщал о необходимости проведения этого абсолютно секретного совещания и просил принять его для дачи дополнительных разъяснений. Он тщательно готовился к разговору, но этого не потребовалось. Берия не вызвал его к себе, а особым поручением уполномочил его самого подготовить это совещание. Единственное, что было в приказе, — список лиц, допущенных им на это совещание. На подготовку ушло несколько напряженных дней.
И вот этот день и этот час наступил. Стулья в кабинете расставили вдоль стен, оставив середину кабинета свободной. Там поставили небольшой журнальный столик, принесенный из приемной. Стол оставили только один, для всесильного начальника. В углах высились нацеленные на журнальный столик кинокамеры с дистанционным управлением. Звукозаписывающая аппаратура располагалась по всему периметру кабинета. Вся эта техника должна была включиться по команде Краскова нажатием одной кнопки. Вангол, в форме старшего лейтенанта медицинской службы, прибыл с Красковым и вместе с техниками проверял исправность аппаратуры. У него же, в кармане, находилось таинственное устройство. Когда прибыл Берия, в кабинет вошли и те, кто был вызван: суровые мужчины в военной форме, но без знаков различий. Красков знал, что это люди из внешней разведки, подразделения, подчинявшегося лично и только Берии. Итак, трое офицеров разведки, Берия, Красков и Вангол остались в кабинете, и за вошедшими плотно закрылись двойные дубовые двери.
Берия несколько удивленно осмотрел кабинет, прошел за стол и сел. По сторонам у стен сели на стулья прибывшие с ним. Берия вопросительно посмотрел на Краскова.
— Ну так что, майор, начинай.
— Так точно, товарищ генеральный комиссар, у нас все готово.
И Красков нажал кнопку пуска аппаратуры. Тихо зажужжали кинокамеры, Вангол вышел к столику и, вытащив устройство, быстро сложил его в своеобразное кольцо. Сделав это, он положил его на столик, на чистый лист бумаги. Все с интересом и некоторым недоумением смотрели на этот предмет, очень похожий на… но никто не смог, не успел выразить свои мысли. Кабинет вдруг наполнился фиолетовым сиянием, затем спектр сияния медленно изменился на светло-красный. Сияние исходило от этого кольцеобразного предмета как бы волнами. Затем над кольцом возник световой конус, в котором появилось мерцающее, постепенно набирающее плотность, объемное изображение. Это был человек более чем двухметрового роста, одетый в багрового цвета одежды. Высокий лоб и открытые большие глаза под крыльями широких бровей. Густая, слегка вьющаяся борода и усы, длинные волосы, спадающие на плечи — все это в конусе светло-фиолетового сияния само по себе произвело потрясающий эффект на присутствующих. Посланник, прижав ладонь правой руки к области сердца, склонил голову в приветствии.
Красков заметил, как один из сидевших офицеров перекрестился. Висевшая в воздухе тишина заполнилась сначала как будто шелестом листьев, затем они услышали приятный мужской голос:
— Я приветствую вас, называть свое имя не буду, оно вам неизвестно, и в этом нет никакой необходимости, поскольку мне также неизвестны ваши имена, просто я посланник дружественной и родственной вам цивилизации. Прошу меня выслушать.
Устройство, посредством которого мы вступили с вами в контакт, самоуничтожится, не причинив вреда вам и окружающему миру, после моего информационного сообщения. Заранее благодарю за внимание.
Мир устроен несколько иначе, чем ваши знания дают об этом представление. Вы не одиноки не только в космосе, но и на этой планете. Она создана, как и миллиарды других планет, для прохождения уроков божественными созданиями, воплощенными на ней, в различного вида образах и, соответственно, материальных телах. Все живое на этой планете божественного происхождения. Поэтому любое убиение живого — преступление против Бога. Однако нам известно о том, что вы отвергаете божественное происхождение человека и считаете себя одной из форм существования белковых тел. Пусть так, но даже при этом существуют определенные законы, которые действуют независимо от того, кем вы себя предпочитаете считать в настоящее время. Эти законы предписывают правила жизни на Земле как инструкцию по использованию любого предмета, которым вы пользуетесь. Если нарушение этих правил не выходит за рамки частной жизни индивида, семьи или сообщества в виде государства, они не причиняют беспокойства остальному миру. Однако, когда нарушение каким-либо субъектом этих основных законов создает угрозу существования всему миру, необходимо вмешательство извне в сценарий его развития.
Существует несколько сценариев дальнейшего хода истории развития вашей цивилизации. Все они, так или иначе, зависят от соотношения сил добра и зла в определенный исторический отрезок времени. От распределения вселенской животворящей энергии, посылаемой Богами. От того, какую форму ответственности принимает на себя общество и каждый его член за все происходящее. Во Вселенной неизмеримое разнообразие форм жизни, в том числе более четырехсот тысяч видов человекообразных. Планеты срединного уровня, к которым относится и наша Земля, созданы именно для человекообразных. На всем этом множестве обитаемых планет существует, в зависимости от уровня духовного развития, только три поведенческих типа существования.
Тип «тирании», смысл которой в том, что каждый индивид эгоистично считает только себя полным хозяином мира, в котором живет. Мир создан для него, и все, что в нем есть, должно принадлежать ему, и только ему. Активность и агрессия, жестокость и насилие — девиз тирании. Все его силы уходят на захват и оборону от таких же, как он сам, жизненного пространства и материальных благ. В целом война в таком мире — естественное состояние.
Тип «жертвы» — полный отказ индивида от ответственности за свою жизнь, естественно, и за жизнь общества в целом. Пассивность и апатия, движение по течению. Индивиды и общество довольствуются тем, что оставляют им взращенные ими же тираны. Как правило, влача жалкое существование на фоне процветающей тирании, они обвиняют в этом весь окружающий мир. Ими искусно манипулируют, создавая конфликты различного масштаба, в результате которых уничтожается наиболее прогрессивная часть, способная к интеллектуальному и духовному развитию. В результате все остается стабильно неподвижно при внешне бурной и активной политической жизни.
И наконец, тип «гармонии» или эволюционный тип гармоничного развития духовного мира, где каждый индивид берет на себя ответственность за себя и за весь окружающий его мир. Где каждый понимает себя как частицу окружающего мира и действует только во благо всего этого мира, создавая тем самым и себе наиболее благоприятную среду обитания, и всем, обеспечивая возможность развития и полноценной жизни.
В вашей цивилизации, на вашем уровне духовного развития, вопросы взаимоотношений решаются в основном силовыми методами… Сегодня это ваш выбор, мы относимся к нему с пониманием. Заканчивается эпоха, заканчивается ночь Сварога, вам предстоят огромные перемены, когда наступит утро… Мы бы хотели, чтобы это утро наступило на живой планете Земля, а не на пустынной, безжизненной, как лунная, поверхности, лишенной животворящей атмосферы планете. Угроза этого привела к необходимости контакта. Сейчас вы в своем мире находитесь в состоянии глобальной, планетарного масштаба войны, причины которой нас не касаются и нам не важны. Ваш противник несколько сильнее вас количественно и качественно в средствах вооружения, но этот перевес уравновешивается все возрастающей духовной силой вашего народа. В дальнейшем ситуация может измениться не в вашу пользу, поскольку информационный прорыв, используемый Германией, может вывести ее на другой, более высокий технологический уровень, и тогда она станет для вас неуязвимой. В Тибете, хранящем древние знания, была допущена катастрофическая ошибка, немецким представителям переданы некоторые технологии, использование которых недопустимо на этом уровне духовного развития цивилизации. Речь идет о создании сверхмощного оружия, основанного на использовании энергии расщепленного атома. Это оружие имеет колоссальную мощь и разрушительную силу. Один взрыв такой бомбы может уничтожить все живое на огромной территории, например большой город или остров в океане. За эту ошибку тибетских лам теперь сотни лет будет платить все человечество. Хотя это невозможно исправить, выход есть, по нашему мнению, единственный.
Предотвратить единоличное использование этих технологий. Мы не можем вмешаться и изъять эти знания, это невозможно. Мы не можем вооружить вас или иную страну чем-либо, нарушая общую гармонию технологической эволюции, но готовы предоставить вашим ученым определенную научно-технологическую информацию того же уровня, что была передана представителям Германии в Тибете, не более того. Это сбалансирует развитие и исключит преждевременную гибель поверхностной цивилизации планеты. Разумеется, если интеллектуальный потенциал ваших ученых окажется на соответствующем уровне, но это уже ваша ответственность. В этом и заключается наша миссия. Наш контакт односторонний, примите наше решение как данность, поскольку ваше мнение в данной ситуации существенного значения не имеет. Сейчас здесь будет материализовано то, что необходимо вам для реализации нашей миссии. Мы рассчитываем на ваш здравый ум, ответственность и высокую духовную, нравственную силу вашего народа.
С этими словами посланник вынул из складок одежд пакет и положил у своих ног, после чего сияние конуса стало ослабевать и через секунду погасло, так же как и вообще розовый свет, заливавший комнату. Образ исчез, растаял в воздухе, но там, где он стоял, на столике остался лежать пакет. Больше ничего не было. Кольцо также исчезло…
— Так что, это была галлюцинация? — Берия тяжело прошелся по поскрипывающему под ним паркету, он сначала обошел столик, потом приблизился к нему и пальцем прикоснулся к пакету. Плотная гладкая бумага прогнулась под его пальцем. — Так вот. Это не галлюцинация, это реально существующее, это можно потрогать.
Он решительно взял пакет и перенес его к себе на стол.
— Так я услышу что-нибудь от вас?
Берия обвел взглядом сидевших, и, когда его взгляд встретился с взглядом Вангола, тот встал.
— Разрешите, товарищ генеральный комиссар.
Берия вопросительно посмотрел на Краскова. Тот, как бы поддерживающе, несколько раз кивнул.
— Говори.
— До этой минуты то, о чем я обязан доложить, было бы воспринято не иначе как бред сумасшедшего. Сейчас то, что вы видели здесь, дает вам веское основание мне верить. Важность информации, которую я имею, невозможно оценить. Но степень этой важности такова, что я не имею права ее разгласить даже здесь. Прошу принять меня лично и сделать это срочно.
Берия, выслушав Вангола, опять посмотрел на Краскова.
Красков встал.
— Это и есть твой Вангол?
— Так точно, товарищ…
— Я так и понял, так что?
— Я целиком и полностью поддерживаю его просьбу, Лаврентий Павлович. Это архиважно и архисрочно.
— Хорошо, я передам эти документы аналитикам и через два часа жду вас у себя.
— Есть! — в один голос ответили Вангол и Красков.
— Все свободны.

Берия ехал к себе не в самом хорошем настроении. Он не привык быть подопытным кроликом, он уже давно окончил «школу выживания» и сдал все «экзамены» на право управлять людьми. Управлять их жизнями, жизнями миллионов. Забирать их, если это надо. То, что случилось сегодня, не стало для него сенсационным открытием, оно лишь подтвердило его догадки о строении мироздания и смысле человеческой жизни. Да, с точки зрения истории факт такого контакта, конечно, имеет огромное значение. То, что лежит в этом пакете, само по себе представляет научную ценность, поскольку факт материализации, и это неоспоримо, произошел у него на глазах. Научная же ценность содержимого, если верить этому посланнику, огромна. Он на минуту отвлекся, рассеянно скользил взглядом по серым московским улицам.
«Важно теперь отдать это в нужные руки и держать под контролем, постоянным контролем. Не допустить даже малейшей возможности утечки информации, даже малейшей! Немедленно выяснить, кто занимался разработками по ядерной физике, где эти специалисты. Всех собрать — и под полный контроль, за колючую проволоку, чтобы муха не пролетела… Пусть догоняют немцев. Пусть пашут сутками. Чтобы ничего не мешало. Создать идеальные условия для работы. Никаких посторонних контактов, никаких. Никаких объяснений. Так сейчас надо, иначе просто нельзя.
Но это одна сторона дела. Есть и другая: необходимо затормозить работу немецких ученых, любой ценой остановить производство сверхоружия, и эта задача не менее важна, а может, и более. Где и кто этим занимается в Германии? Каким образом подступиться к разработкам?
Сейчас, когда половина страны под немцем, когда эвакуированная промышленность только-только приступает к выпуску продукции. Когда станки и люди работают под открытым небом, чтобы сохранить обороноспособность страны, создать новую отрасль промышленности — а ее придется создавать, — будет очень непросто. На это потребуются годы, даже в условиях мира… Даже если в два раза увеличить количество лагерей… Ничего, создадим и освоим, но сейчас надо остановить врага. Не дать ему вырваться вперед. В этом посланник прав, если Гитлер будет иметь такое оружие, он сотрет нас с лица земли. А ведь он действительно рассчитывает на это оружие. Тогда понятно, почему он не стал брать Ленинград, почему отошел от Москвы. Он ждет сверхоружие. Один удар — и нет города, нет города — нет узла сопротивления. Гитлер не дурак, он умная сволочь… Жаль, что этого посланника нельзя было поподробнее допросить, вообще откуда все это. Ладно, раз этот майор, стоп, уже полковник, надо отдать распоряжение на этот счет, так рвется ко мне, значит, у него, вероятно, есть ответы на многие мои вопросы».

— Записи и всю аппаратуру из техотдела срочно изъять, не важно, записалось что там или ничего не за писалось.
Он постучал пальцем по своему лысому темени.
— Главное, что у меня, вот здесь, все записалось… Изъять и отправить в спецхранилище. Протоколы допросов, докладные, рапорта, вообще все бумаги по делу — в отдельное производство, в спецхран, гриф «Совершенно секретно» на сто лет. Полковник, головой мне ответишь, если об этом совещании узнает хоть одна живая душа. Завтра же будет распоряжение о создании спецгруппы, как там… «Северный ветер»? Хорошо, пусть будет этот ветер. Людей подберешь сам. Через сутки доложишь первичный план мероприятий по работе с «Аненербе». Действуй, полковник. С этой минуты вы оба работаете во внешней разведке и подчиняетесь непосредственно мне. Вопросы есть?
— Никак нет. Разрешите идти?
— Идите.
Майор Красков и Вангол вышли из кабинета. Так закончился трехчасовой разговор со вторым по силе власти человеком в стране. О нем боялись говорить вслух, его имя было проклято в лагерях ГУЛАГа и застенках ОГПУ. Там, на совещании, Вангол не успел его даже как следует рассмотреть, все внимание было приковано к посланнику. Теперь Ванголу показалось, что он говорил с каким-то другим человеком. Он никак не подходил под образ того кровавого палача, каким его рисовало воображение все последние годы. В течение нескольких часов его внимательно слушал очень грамотный, умеющий мыслить масштабно и логично человек. Его вопросы были точны и продуманны. В них чувствовался неподдельный интерес. В его репликах не было высокопарности, его высказывания были искренними и по своей сути наполнены заботой о стране не просто на словах. Было видно, что этот человек действительно взял на себя и тянет такой воз ответственности, какой под силу только очень сильной натуре. Вангол невольно проникся к нему уважением.
То, чего особенно опасался Красков, не произошло. Он боялся, что для Берии рассказ Вангола о Гюнтере и путешествии того в другой мир покажется историей, не имеющей реальной ценности, а потому бессмысленной. Но ошибся. Берия сразу уцепил важное звено — «Аненербе», сразу понял, откуда веет реальной угрозой, и принял решение о необходимости срочной оперативной разработки этой организации.
— Ты на них, полковник, вышел, тебе и брать их за рога. В средствах и полномочиях тебя не ограничиваю, но сроки… Сам понимаешь, надо скорее, скорее! Уверен, опыт у тебя огромный, уверен, что справишься.
Вангол с интересом наблюдал за тем, какое впечатление произведет на этого человека сам факт существования целого мира людей там, внутри земли.
Берия принял это спокойно. Он даже пошутил:
— В рай меня все равно не пустят, но я не думал, что он у меня под ногами.
Вангол не смог прочитать в голове у этого человека ничего, настолько мощной была у него защита, настолько сильной была у него система самосохранения. Он попытался было осторожно сделать это, но получил мгновенно отпор и даже испугался. Берия в тот момент очень внимательно на него посмотрел. Его взгляд действительно мог становиться пронизывающим. Ванголу пришлось собрать все свои силы, чтобы не выдать себя.
Вангол шел и думал, насколько все неоднозначно в этом мире. Как переменчиво. Еще недавно он, беглый зэк, умирал от холода в тайге, сегодня идет по коридорам Лубянки из кабинета самого, а что, если признаться и рассказать, что он вовсе не Игорь Сергеев, а Иван Голышев? Что тогда будет, ведь он ничего плохого не сделал в своей жизни…
«Ни в коем случае, Вангол…» — прозвучал у него в голове знакомый голос.
«Мессинг!» — чуть не вскрикнул Вангол от неожиданности.
«Привет, мой друг. Я здесь, рядом, консультирую. У тебя в голове появились глупые мысли, немедленно выкинь их. Господи, до чего ты еще наивен. Поверь, в этих коридорах есть медиумы не слабее нас. В этих кабинетах живут звери, меняющие свое обличье так же легко, как ты меняешь рубашку. Да, вовремя я…»
«Мне хочется встретиться с вами…»
«Думаю, это теперь легко, наберите, молодой человек, этот городской номер, и я в вашем распоряжении после восьми вечера в любой день».
Длинный коридор, по которому быстро шли Крас ков и Вангол, кончился, и они по широкой лестнице, покрытой зеленой ковровой дорожкой, вышли в просторный вестибюль. На входе, около КПП, они задержались, их оттеснила охрана. Мимо них буквально проволокли какого-то военного. Кровь бурыми пятнами застыла на зеленом ворсе ковра. Вангол не успел разглядеть, кто он был по званию, но заметил на галифе красные лампасы.
Они переглянулись с Красковым и, показав охране пропуска, поторопились выйти из этого мрачного здания, выбранного когда-то для ВЧК именно Глебом Бокия. Этим чекистом-оккультистом. Он первым в большевистской России искал пути в Шамбалу. Он был уверен, там кладезь древних знаний, там сокрыты истины. Возможно, он первым понял, что человеческий мозг подобен радиопередатчику. Достаточно вычислить, найти верную частоту электромагнитной волны — и мысли человека станут доступны, их можно будет как бы читать и ретранслировать на любое расстояние со скоростью света. Человеком можно будет легко управлять… Может, слишком близок был к цели?.. Может, за то и расстреляли?! Может, и вовремя?..
Вангол подошел к машине, в которой их ждал водитель, и остановился.
— Товарищ майор, то есть полковник… — смешался он.
— Майор пока еще… — улыбнулся Крас ков.
— Разрешите мне сегодня к Арефьеву? Завтра в семь ноль-ноль как штык.
— В семь рано, в девять вместе с Арефьевым и Макушевым у меня.
— Спасибо.
— Садись подвезу, а то, не дай бог, опять потеряешься на полгода. Москва-то по всем участкам полна твоими фотками, ты же у нас особо опасный.
— Так я думал, вы уже разобрались.
— Конечно разобрались, только одно дело науськать народ на врага, а другое — объяснить, что это ошибка. Это гораздо сложнее. У каждого участкового в кармане ориентировка на тебя. У каждого опера по всем службам и подразделениям. Так что садись в машину, поехали. А утром за вами приедут. Вот так, Вангол.
Когда машина притормозила у дома, в котором жил Арефьев, Вангол вышел из машины и скрылся в подъезде.
— Здесь завтра полдевятого заберешь его, — сказал Крас ков водителю.
— Так точно, товарищ майор.
— Уже полковник.
— Есть, товарищ полковник, — улыбнулся водитель.

— Я очень, очень рад, что все так сложилось, — принимая шинель у Вангола, говорил Владимир Арефьев, разгоряченный его внезапным приходом. — Проходи, проходи, эй, народ, к нам гость, самый желанный! Мама, отец, смотрите, кто к нам пришел! Мария, все сюда!
Екатерина Михайловна, мать Владимира, всплеснула руками, увидев Вангола.
— Как вы возмужали, Игорь! Петя, посмотри, это уже не тот молодой человек, что был у нас летом, это уже взрослый мужчина. — Улыбаясь, она обняла Вангола.
Петр Петрович, выкатившись на коляске в прихожую, подтвердил:
— То уже муж достойный!
Наконец радостная суета закончилась, и все были приглашены к столу, накрытому женщинами быстро, как по мановению волшебной палочки. Когда под дружные аплодисменты мужчин на стол была выставлена бутылка водки довоенного розлива, слово по старшинству было предоставлено хозяину дома, Арефьеву-старшему.
Он сильно поседел за время войны. Прикованный к инвалидному креслу, он понимал, что не может уйти на фронт и бить врага, защищая Родину, но в душе сильно страдал от этого. Сказывалось и его волнение при каждой бомбежке, когда его жена оставалась с ним рядом. Он боялся за нее. Сегодня он был как-то по-особенному бодр и весел. Когда накрывали на стол, он помогал расставлять тарелки, раскладывать вилки. Внуки то и дело мешали ему, отвлекая своими бесконечными вопросами, но он успевал и объяснить им, откуда из крана берется вода и почему она бывает рыжая, и сделать замечание «нерасторопным» женщинам, и… в общем, он даже шутя шлепнул свою жену пониже талии… Оживление, хохот наполняли гостиную, пока он не взял рюмку водки и не поднял ее.
— Дорогие мои, давно в нашем доме не собиралось так много родных и близких людей. За окном война и беда людская, смерть и разруха, тысячи любящих друг друга людей в разлуке, а нам посчастливилось сегодня быть вместе. Я хочу поднять этот тост за человека, который сделал эту встречу возможной. За вас, Вангол.
Спиртное улучшило аппетит мужчин, они быстро расправились с вареной картошкой и квашеной капустой, больше «деликатесов» на столе не было, и вскоре они уже сидели и обсуждали последние сообщения Совинформбюро, положение на фронтах. Обсуждали горячо, со знанием дела, расшифровывая то, что оставалось между строк в скупых сводках. Арефьев-старший внимательно слушал, не перебивая фронтовиков. Когда подали чай с блинчиками, основные «стратегические вопросы» были уже «разрешены», осталось только наголову разгромить немецких оккупантов, разрубив советским мечом их фашистскую свастику…
Вот тут и он вступил в разговор:
— А знаете ли вы, друзья мои, что свастика, которую еще в двадцать первом году сделал государственным атрибутом фашизма Адольф Гитлер, как таковая, вовсе не являлась эмблемой фашизма. И никогда не была ею. Ведический знак в виде свастики — фаш, что означает всепоглощающее пламя обновления, — славянский, какого-то исключительного отношения к арийской расе не имеет. Это гораздо более наш символ, чем их. Сейчас я вам кое-что покажу.
Он отъехал на коляске к книжному шкафу и вытащил альбом.
— У меня с детских лет пристрастие к собирательству. Нет-нет, не подумайте плохого, мне интересно коллекционирование бумажных денежных купюр. Вот взгляните, видите свастику, наши российские пять тысяч рублей и десять тысяч рублей, с восемнадцатого по двадцать третий год эти купюры имели свободное хождение по Совдепии, как тогда мы называли Советскую Россию. И ничего общего с германским фашизмом они не имеют. Свастика на фоне российского двуглавого орла, вот так, друзья мои. Более того, вот смотрите, случайно нашел старую шинель, осталась от бывших подселенцев, на ней нарукавный знак нашего красноармейца — та же свастика. Степан, вы же воевали в Гражданскую, не помните?
Степан, ошеломленный этими фактами, отрицательно покрутил головой.
— Это в юриспруденции считается вещественными доказательствами, друзья. Так что Гитлер просто вор. Он узурпировал право на древневедический символ. Это было простым и наглым самоуправством. Плохо то, что своими преступными действиями он осквернил и опорочил его! Так сейчас, видя свастику, думают миллионы людей. Но это неправильно. Так оно есть только на уровне узкоматериалистического восприятия мира, где человек в оборванной одежде однозначно признается нищим, где вкус, цвет и форма определяют содержание и соответствующее к себе отношение. Где под красивой упаковкой может находиться яд, но этому никто не верит. Где утрачено значение знания традиций и истории своего народа.
На уровне духовном этот знак был и остается чистым и священным Коловратом — символом вечного круговорота Вселенной. И не только. Я много читал об этом, знаете ли, очень интересно. Оказывается, свастичных символов в древности у славян было много, и каждый имел свое собственное название и образ, предназначение и силу оберега. Так вот, я тут попросил Марию, она у нас чудная рукодельница, и она вышила вам обереги.
Он оглянулся и, заметив, что Мария рядом, попросил:
— Мария, принеси обереги, пожалуйста.
Когда Мария вернулась в комнату и положила перед ними на стол обереги, наступила тишина.
— Это Колядник, символ древнего славянского бога Коляды, который совершает перемены к лучшему на земле и дает мужам силы в битвах с врагами. Эти обереги прошу принять тебя, Вангол, и тебя, сын. — Он взял в руки обереги и надел по очереди на шею склонившихся перед ним Вангола и Владимира Арефьева.
— А это Ладанец — символ любви, счастья и гармонии в семье, это для вас, капитан.
И Макушев склонил голову перед оберегом, вышитым его любимой женой.
— А это вам.
Мария подала Арефьеву-старшему оберег.
— Одолень-трава — оберег от всех хворей и болезней. Мы все желаем вам хорошего здоровья.
— Благодарю, Мария, спасибо. Я про себя не говорил…
Петр Петрович принял оберег со слезами на глазах. Жена обняла его, прижав к своей груди седую голову мужа. Вангол, Степан, Владимир, как будто притянутые какой-то необъяснимой силой, тоже подошли и обняли и старика с женой, и прижавшуюся к своей матери Марию. Так, обнявшись, они стояли несколько минут, купаясь в благостной и трогательной энергии единения и любви.
— Уцелейте, сынки, уцелейте, — беззвучно шептали губы старика.
За чаем сидели долго, а когда женщины и Арефьев-старший отправились отдыхать, за столом остались Степан, Владимир и Вангол.
Они ждали этого разговора наедине. Для Макушева и Арефьева их вызов в Москву до сих пор оставался не совсем понятным. Допросили по поводу уничтожения банды Остапа и отправили отдохнуть домой? Непонятно. И при чем здесь разведуправление Генштаба? Теперь, когда появился Вангол, стало ясно, благодаря кому они вместе, но почему и зачем? Эти вопросы стояли в их глазах целый вечер.
Вангол все еще держал оберег в руке. Искусно вышитый мелким крестиком красной шелковой нитью на белом батисте, замысловатый узор чем-то напомнил Ванголу занавески на окнах в его родном доме. Там тоже была такая же вышивка. Вангол не мог с уверенностью сказать, что точно такая, но очень похожая. Оберег был сделан в виде миниатюрной подушечки, размером с пятикопеечную монету. Вангол убрал оберег в нагрудный карман и посмотрел на крайне нетерпеливые лица своих друзей.
— Буду краток, под руководством полковника Краскова, которого вы знаете, создан спецотдел внешней военной разведки. Мне предложено сформировать и подготовить к работе в любых условиях сложности разведывательно-диверсионную группу. Пока я не могу рассказать вам ничего о том, с какой именно целью создается это подразделение, но общая цель едина и ясна — победа над врагом. Я решил предложить вам эту в высшей степени опасную работу, потому что знаю вас и уверен в вас. Я пойму, если вы откажетесь, это никак не отразится на наших взаимоотношениях, на нашей дружбе. Ваше решение должно быть добровольным и обдуманным, потому что обратного пути у вас не будет. Это все. Утром мы едем в управление к полковнику. Вместе или нет, вам решать. Время до утра еще есть, прошу очень хорошо подумать.
Вангол смотрел на лица друзей. Они оба, ни секунды не сомневаясь в правильности своего решения, уже приняли предложение Вангола. Оба были счастливы и рады такому повороту в их судьбах, только внешне не проявили этих чувств. Даже Владимир, глаза которого просто сияли, сдержанно молчал. Макушев молча протянул Ванголу свою руку:
— Я согласен, Вангол. Пойду высплюсь спокойно, а завтра с тобой к полковнику твоему.
Вангол пожал огромную ладонь Степана:
— Я рад.
— Я тоже принял решение, — не выдержал Владимир.
Он положил свою руку на их руки:
— Я с вами.
— Ну вот и хорошо, теперь отбой, друзья. Завтра для нас начинается другая жизнь. Работы предстоит много, скучать не придется. С родными попрощайтесь надолго, из Москвы мы скоро уедем, это решение уже принято. Да, наша группа названа спецподразделение «Северный ветер».
— Почему такое название, Вангол? — спросил Владимир.
— Потому что северный ветер всегда свеж и чист, потому что он холоден и требует от человека постоянного движения, развития, совершенствования, в отличие от южного, теплого и расслабляющего.
— Ничего себе обоснование, прямо философия целая, и мне она нравится, — улыбнулся Владимир.
Макушев тоже улыбнулся. Они посмотрели друг на друга и тихо рассмеялись. В комнатах спали их родные люди, самое дорогое, что есть у человека. То, ради чего он живет и, если надо, умирает… Они разошлись по комнатам и легли спать.

Группа под кодовым названием «Северный ветер» была специальной и особой. Только два человека в стране знали об истинных целях и задачах этих людей. Все остальные должностные властные лица или воинские начальники только выполняли приказы и распоряжения свыше и иногда удивленно вскидывали брови, когда малейшая задержка решения какого-либо вопроса относительно их запросов вызывала мгновенную и мощную реакцию с самых верхов. Это вызывало только одно желание у начальства всех рангов и мастей — поскорее избавиться от такой обузы. Поэтому все вопросы решались максимально оперативно. Это была заслуга полковника Краскова, сумевшего в условиях абсолютной секретности обеспечить группу всем необходимым в кратчайшие сроки.
Времени было очень мало, уголовное дело, возбужденное в отношении Вангола, по указанию свыше было приостановлено в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, но, к удивлению Краскова, не прекращено. Он хотел задать по этому поводу вопрос «самому», но, поразмыслив, не стал этого делать. В принципе решение было принято верно, пройдет время, все встанет на свои места, главное, Вангол на свободе и в его группе. По его запросу в Москву были этапированы арестованные в Иркутске Пучинский и Мыскова. И это было сделано очень своевременно, поскольку для Пучинского тюремная камера в любой день могла стать местом гибели, уж очень не понравился его большой нос одному из зэков. Может, по заданию оперчасти, а может, по своей дури доскрёбывался он каждый день до профессора, проходу ему не давал.
Пучинский был просто раздавлен произошедшими событиями. Он терзал себя за то, что по собственной глупости попал в НКВД, но это не самое страшное, он знал, что арестована и Нина и что в розыске все, о ком он рассказал на допросе. Он чувствовал себя предателем, это убивало его и лишало сил к сопротивлению. А там, где он находился, главное было иметь силы выжить, иметь силы постоять за себя. Иначе просто смерть, может, не физическая, но смерть личности точно. Для таких людей, как Пучинский, это практически равнозначно. Потеряв лицо, такие люди уже не держатся за жизнь, просто катятся вниз по наклонной, даже не пытаясь сопротивляться. Семен Моисеевич был на грани, еще немного и… Но дверь камеры открылась, и то единственное, что могло его спасти, произошло.
— Пучинский, на выход, с вещами!
— У-у-у-у, сука жидовская, я тя все одно достану… — прозвучало в спину Пучинскому на выходе из камеры.
«И чего я ему плохого сделал?» — задавал он себе этот глупый вопрос, уже, наверное, тысячный раз, не понимая простой тюремной истины. Он боялся, а это всегда видно. А бояться нельзя, если хочешь выжить.
Вот такое, шиворот-навыворот, правило. И верить никому нельзя, а он простодушно верил всем. Одного этого было вполне достаточно, чтобы стать объектом посягательств.
Уже в эшелоне Семен Моисеевич узнал: Мыскова тоже едет в Москву, в одном с ним вагонзаке, но за всю дорогу ее так и не увидел. Ему тогда было невдомек: Нина сильно заболела, еще в тюрьме, и где-то под Сталинградом ее сняли с поезда, с высокой температурой и в беспамятстве. Только через две недели, пролежавшую в какой-то лагерной больничке, под конвоем ее доставили в Москву. В кабинете, в который Нину привели, она попала в объятия Пучинского. Она была настолько слаба, что просто потеряла сознание от неожиданной встречи… По инициативе Вангола Пучинский и Мыскова были включены в аналитическую группу по работе с архивами спецподразделений ВЧК и ОГПУ, занимавшихся изучением аномальных явлений. Естественно, после разговора с Ванголом и полковником Красковым они дали согласие на режим полной секретности, в котором будут с этого времени жить и работать. Для всех родных и близких они арестованы и сгинули безвестно, как сотни тысяч других…
Родители Владимира Осокина тоже получили нерадостную весточку — без вести пропал. В артиллерийском училище, куда он благополучно прибыл, его вдруг вызвали в особый отдел, и на следующий день он уже ехал в Москву. Там его встретил Вангол, и он получил новое предписание — разведшкола. Разведывательно-диверсионное отделение. Ускоренные трехмесячные курсы.
— Оценки должны быть только отличные, Владимир. Справишься — заберу в свое подразделение, не справишься — поедешь по разнарядке на фронт, — сказал ему Вангол, вручая документы.
— Я смогу, очень хочу служить с вами.
— Как ноги-то?
— Да в порядке, только холодных полов не терпят…
— Со временем пройдет. Успехов тебе. Грызи науку, курсант Владимир Осокин…
— Да, чуть не забыт, уж слишком все неожиданно, еще в эшелоне из Иркутска один ваш знакомый передал мне, что якобы вы в розыске, я, дурень, если честно, даже поверил…
— Все правильно.
— Что — правильно?
— Я в розыске, — улыбнулся Вангол.
— Это как? — опешил Владимир.
— А вот так. И о встрече со мной никто не должен знать, понимаешь? Домой пока не пиши, ты для них сейчас пропавший без вести.
— Ого, это для чего, Вангол?
— Это для того, чтобы ждали, но писем от тебя не будет, понял?
— Так волноваться же будут…
— А так, думаешь, не волнуются? Пропал — это не погиб, так что дуй учиться и держи язык за зубами, разведчик… Вопросы еще есть?
— Никак нет, — улыбнулся Владимир.
Вангол, пользуясь неограниченными полномочиями, которыми обладал полковник Красков, собирал вокруг себя тех, кто был с ним в тайге, тех, на кого он мог положиться. Важно, что так или иначе, вольно или невольно, но они были уже крепко связаны между собой событиями их жизней, и это было, и это уже нельзя было изменить или забыть. Никто из них и не желал иного. Все радовались встрече, все радовались возможности работы вместе с Ванголом, несмотря на то что это резко меняло их жизни и судьбы. Война, сама по себе, уже перекроила по-своему судьбы миллионов людей, независимо от их воли и желания. Страх и ужас войны легче переносится, когда рядом свои, проверенные люди. В этом, наверное, и было то, что в очень короткое время сплачивало людей. Тот, незнакомый тебе еще вчера мужик, в рваной шинелке, стоптанных кирзачах, который, почуяв каким-то неведомым чувством опасность, удержал тебя в последний миг, готового уже шагнуть в смерть, становился тебе роднее родного, именно с ним ты готов идти в бой, в штыковую, хоть к черту на рога…
С Ванголом все готовы были на любые испытания. В него верили, ему доверяли. Поэтому, в отличие от многих других подразделений спецслужб, группа «Северный ветер» представляла собой сплоченный коллектив, объединенный не только общей целью, но и дружбой.
А цель для всех созданных под общим руководством Краскова подразделений была поставлена серьезная: проверить реальность получения немцами технологической информации иного уровня и, если этот факт имеет место быть, любой ценой предотвратить реализацию военных проектов и технологий на основе этой информации. Руководители отделов и ответственные сотрудники подбирались лично Иваном Ивановичем, как правило из числа его бывших учеников. Некоторых он смог вытащить даже из лагерей. Вышли из лагерей и попали в так называемые «шарашки» десятки ученых и сотни специалистов разных отраслей науки — физики, химии, математики. Крупные ученые создавали научные коллективы, вытаскивая нужных специалистов отовсюду. Никто из них, а большинство их считали себя атеистами-материалистами, и представить себе не мог, что явилось первопричиной их внезапного освобождения, пусть даже совсем не на свободу. Сама возможность научной деятельности в более или менее нормальных бытовых условиях — это не бараки с обледенелой парашей, уголовниками и убивающий здоровье лесоповал за Уральским хребтом.
Да эту причину и не нужно было знать, была другая — война, требовавшая новейших разработок по всем направлениям оборонной промышленности. Только единицы, избранные и проверенные ученые, получили доступ к совершенно секретной информации, источник которой был им абсолютно неведом. Реакция этих немногих была одна и та же. Изумление и страх. Изумление простоте и эффективности научно-технических решений и страх перед теми колоссальными резервами энергии, которые вдруг становятся подвластны человеку. Изумления и восхищения никто не скрывал. Страх прятали за этими чувствами, не показывая его, подальше, в глубины своей души, успокаивая себя тем, что ничего плохого не произойдет, так как разум превыше всего. Наивно полагая, что они, добившись результата, смогут управлять своим детищем, смогут направить его на благо человечества и никоим образом не допустят катастрофы… Да, разум превыше всего, но много ли людей на земле разумны? Об этом Вангол долго разговаривал с Пучинским, они поселились в одном блоке разведшколы, и времени, при всей занятости, на общение хватало.
Вангол считал, что разумных людей крайне мало; по его мнению, разумный человек — это человек, живущий по совести и чести, не способный к обману и предательству, всегда готовый прийти на помощь другому человеку, бескорыстный и щедрый. А мало их потому, что им больше всего достается, нет в них хитрости и изворотливости, и гибнут они в бою в первую очередь, потому что не прячутся за чужие спины.
Пучинский не был столь категоричен, но признавал, что разумных людей действительно значительно меньше. Их от людей умных отличает лишь одно — наличие в их жизни истинных духовных ценностей.
— Этим определяется все. Мысли и поступки людей, обладающих способностью к различению добра от зла, изначально отличаются от мыслей и поступков людей, живущих в невежестве. Не может голодное животное поделиться пищей с другим животным, не способно. Оно будет драться за пищу, убивая другое или погибая. Так же и человек, не имеющий духовной основы, обладающий умом, но не разумом, будет драться за материальные ценности, убивая и умирая. И только тогда, когда в нашем мире человек станет разумным в большинстве своем, человечество наконец обретет мир. Но оглянитесь, Вангол, в каком окружении мы живем?! О каком разуме можно говорить сейчас, когда миллионы одних умных людей убивают миллионы других, тоже умных? И все они напрягают свои умы для того, чтобы как можно больше убить других! Мы с вами, кстати, насколько я понимаю, тоже занимаемся этим.
— Нет, не этим, мы как раз хотим остановить этот ужас.
— Да, вы правы, Вангол, на нас напали, мы защищаем свою Родину, но, простите, на нас ведь почему-то напали. Может быть, нас боялись. Тогда почему нас боялись? Мы же хотели только добра всем — например, построить социализм во всем мире. Может быть, поэтому?
— Может быть, и поэтому, только не мы начали эту войну, Семен Моисеевич, но нам ее заканчивать.
— Наверное, вы правы, но не все так просто в этом мире, не все…
Встречались перед сном, беседовали, сидя на табуретах в небольшой, приспособленной под кухню комнатке. Часто эти беседы заканчивались глубоко за полночь. Вот и сегодня Пучинский ходил и размышлял вслух о бренности бытия и бесконечно огромных и непостижимых источниках разума на этой земле.
— Представить невозможно — восемьдесят тысяч листов текста, воспользоваться которым человечество не способно. Нет такого языка на земле?! Нельзя расшифровать и понять, что хотели нам передать в этих текстах те, кто потратил колоссальное количество времени на их изготовление. Ведь не просто же так это было сделано. Не могли же эти… кто-то больше ста лет, а это минимум, просто наносить некие знаки в бессмысленном порядке, нет. Значит, именно мы не способны их понять.
— А может, пока не имеем права понять, может быть, рано еще нам знать то, что ими записано. Если это так, то все попытки расшифровать тексты бесполезны.
— Можно предположить, что их разум, их мышление на несколько ином уровне, скорее всего более высоком, поэтому тексты для нас непостижимы в настоящее время. В этом случае также все усилия бесполезны, но шанс есть, вдруг это время вот-вот наступит, кто знает.
— Неужели, обладая высшим, как вы считаете разумом, они не могли придумать ничего более надежного для записи, чем свитки папируса? Мы же пишем на бумаге…
— Вы думаете, бумага сможет сохраниться за несколько тысяч лет? Вряд ли, а папирус смог, так что это не аргумент. Вернее, это аргумент в их пользу, а не в нашу. Мы же не можем проверить бумагу на прочность и надежность на такой срок, а они, выходит, папирус смогли. Они уверены были, что за такое время их записи не разложатся и не сгниют вместе с материалом, на который нанесены! А это, уверяю вас, молодой человек, не так-то просто. Например, определить временной предел прочности какого-либо искусственно созданного материала практически невозможно, просто потому, что научный эксперимент длиной в тысячу лет невозможен, а все остальное — не более чем различного рода предположения, основанные на других не менее сомнительных предположениях. Да-да, все наши железобетонные монстры неизвестно как себя поведут уже через несколько десятилетий, это не египетские пирамиды, сотворенные из природного материала, а потому вечные.
— Вот, значит, древние египтяне соображали, из чего строить навечно… — улыбнулся Вангол.
— Только неучи и дилетанты полагают, что пирамиды, расположенные на территории нынешнего Египта, — творение рук человеческих. Смешно, на момент их строительства, как утверждают маститые египтологи, у египтян не было изобретено даже колесо, не было известно железо. И вдруг сложнейшие инженерные сооружения, строительство которых даже сейчас представляет невероятную сложность, а некоторые проблемы неразрешимы вообще! Например, абсолютная точность обработки сочленений блоков при их массе и объемах, сверление сверхпрочных гранитов, отделение и шлифование огромных пластин гранита толщиной двадцать сантиметров и многое другое, не говоря уже о фантастически сложных расчетах всего сооружения и его фундамента.
— Ну и кто тогда?
— Явно представители внеземной цивилизации, прилетевшие на нашу планету с какой-то миссией или оказавшиеся здесь не по своей воле. Никто не может определить целевое назначение этих сооружений, приспособленных впоследствии невежественными народами под гробницы своих царей — фараонов. Есть предположения, что сами фараоны и есть остатки рода тех пришельцев. Только деградировали они вместе со своим народом. Специально подготовленные жрецы методично доводили население до почти животного состояния. Согласно сохранившимся изображениям, фараоны и на людей-то мало походили. Наверное, потому и взгляд на фараона, только взгляд, вдумайтесь, просто взгляд, замеченный стражей, карался мучительной смертью. Ни в какой другой стране, ни раньше, ни позже в истории человечества, такого жестокого запрета не было. Не зря мудрый Моисей увел евреев из Египта — страны абсолютного рабства, сорок лет водил он свой народ по пустыне, очищая его от этого тяжкого наследия.
Семен Моисеевич поднял при этом палец вверх и гордо прошествовал поперек трехметровой комнатки, как будто он был по меньшей мере сыном того прославленного человека.
— И все-таки давайте вернемся к нашему разговору о рукописях, найденных и нерасшифрованных. Может народ, исчезнув с лица земли, унести с собой свою историю, свой опыт и знания? Да, может, если не оставит после себя свидетельств своего существования в виде результатов труда или письменной информации, способной храниться тысячелетия. И самое важное — она должна быть доступной. Если те, кто оставил нам эти рукописи, хотели этого, они должны были оставить нам ключ к своему языку, они просто обязаны были позаботиться об этом. Иначе все их старания бессмысленны.
— Значит, где-то сокрыт этот ключ и его нужно найти.
— Совершенно верно, только где? Вы, Вангол, обладаете уникальными способностями, попробуйте использовать их.
— Я рад помочь, Семен Моисеевич, но даже предположить не могу, как это попробовать сделать.
— Я тоже не знаю, как у вас это может получиться, но внутренний голос говорит мне: «Семен, Вангол это сможет!»
— Да, Семен Моисеевич, умеете вы уговаривать, умеете. Что ж, попробуем завтра же. Я зайду к вам утром, сразу после начальства, утром, а сейчас отбой, отбой…
— Есть, товарищ капитан! — улыбнувшись, остановился и вытянулся по стойке смирно Пучинский.
Ванголу два дня назад по приказу Берии было присвоено знание капитана, причем произошло это даже без ведома Краскова, просто пришел приказ на присвоение внеочередного звания, и все. Не забыт Лаврентий Павлович молодого лейтенанта, дал понять, что все нити держит в своих руках, что контролирует ситуацию и внимательно отслеживает всю работу созданного подразделения. И не просто отслеживает и контролирует, но считает важной и значимой.
Полковник Красков это тоже чувствовал. Несмотря на то что всех своих подчиненных он подбирал сам, среди них кто-то, и, возможно, не один, был осведомителем. Так было устроено во всех ведомствах, он это знал. До сего времени это не только не мешало, а очень даже помогало делу. Все вынужденные обращения Краскова к генеральному комиссару как будто уже были ему известны и решения по ним заранее подготовлены. Красков лично ему раз в месяц докладывал о проделанной работе и достигнутых результатах. Встречи проходили каждый раз на разных конспиративных квартирах и наедине. Никаких письменных отчетов по основному направлению работы. Такая сверхсекретность удивляла даже Ивана Ивановича, но он не считал это лишним, так как хорошо знал — любая утечка информации в разведке неизбежно приводит к провалу в работе. Именно этим было продиктовано его желание выделить и вывести из Москвы подразделение «Северный ветер». К этому моменту оно пополнилось людьми, необходимыми для выполнения фантастически сложной миссии, порученной группе.
Суть этой миссии была изложена ясно и просто — установить прямой контакт с другим миром. И логика руководства была простой. Раз это смог сделать рядовой немецкий ученый — спецгруппа ГРУ это сделать просто обязана. Информации для озвученного решения было достаточно. Сам факт существования иного мира был убедительно продемонстрирован именно тому человеку, который способен был понять и принять решение. И он его принял. И создал все условия для его выполнения. И контролировал каждый шаг, каждую мелочь. Он смог все сделать так, что о том, чем занимается полковник Красков и его люди, не знал никто. Пришлось пожертвовать теми, кто был тогда на этом рандеву с другим миром. Все они погибли в ближайшие часы после встречи только потому, что могли так или иначе разгласить эту тайну. И это решение он тоже принял сразу, как только все закончилось. Он вышел из кабинета, уже приняв решение…
Сам замысел операции родился позже, для этого потребовалось некоторое время. Получив научно-технологическую информацию от посланника, он понимал, что догнать нацистских ученых, да еще в условиях войны, стартуя практически с нулевой отметки, невозможно. Как либо форсировать этот процесс, также невозможно, это не Беломоро-Балтийский канал строить. Тут от количества зэков и штыковых лопат и тачек ничего не зависит. Нужны умы, а они редкость, да еще после этих «чисток», да и вообще после всего, что произошло в России… Из эмиграции ученых просто так не вернешь, хотя и это нельзя скидывать со счетов. Хотя потребуется время, много времени, а его нет… Да, запустить всю работу по этим технологиям необходимо срочно, и он это сделает, сделает все возможное, но необходимо сделать еще и невозможное — выйти на прямой контакт с представителями того, другого мира и добиться более существенной помощи, обрести в их лице союзников. Они практически уже сделали шаг в этом направлении. Если они сами вышли на контакт, значит, их опасения очень существенны и стремление к сотрудничеству будет воспринято ими правильно. Значит, идея осуществима. Вот этим и должны заняться Вангол и его группа. Важность задачи неоценима, поэтому полномочия Краскову он дал неограниченные, но и контролировал каждый шаг…

Ольга сидела за добротным, покрытым зеленым сукном столом, положив подбородок на подогнутые руки и закрыв глаза. За окном мягко кружил снег, падая на брусчатку Лубянской площади. Она находилась в Москве, в разведуправлении. Она до сих пор не могла понять и осмыслить то чудо, которое с ней произошло. Еще месяц назад она сидела вот так же в просторной комнате на втором этаже великолепного прусского особняка и лихорадочно думала о том, как вырваться из плена. В этой золотой клетке, в которой она оказалась не по своей воле, но тем самым будучи спасенной от верной смерти, она чуть было не сдалась. Чуть-чуть не сломалась под напором обстоятельств, которыми было невозможно пренебречь. Спокойный и обходительный немец все делал так, чтобы она покорилась ему, причем сделала это без принуждения, добровольно, покорно приняв все, что произошло с ней, смирясь. При этом он делал ее жизнь действительно уютной и красивой. О такой жизни она читала только в книжках. В той стране, в которой она росла, такая жизнь была недостижима. Она просто была невозможна. Ольга вела себя спокойно и вежливо, была такой, как всегда в той, довоенной жизни. Она скрыла неплохое знание немецкого языка и пользовалась этим преимуществом. Она была достаточно умна, чтобы понимать: немец будет добиваться близости, и это для нее будет решающим моментом в жизни. Она или отвергнет его, или станет для него женой и должна будет забыть о своей Родине, обо всем, что осталось там, в Ленинграде, в прошлой жизни.
Ей придется спать с немцем и рожать ему детей, немецких детей. Он не был ей неприятен, нет, он был даже по-своему симпатичен и вызывал уважение своими поступками. Но он был немец, немецкий офицер, который участвовал в войне, который убивал советских людей; он был врагом. Ольга понимала, придет час, она должна будет решить — предать все, что связывает ее с Родиной, или умереть. Другого не дано. Она видела, что он влюблен в нее. Что он достойно ждет ответного чувства. Он не примет отказа, это будет для него оскорблением. Он благородный мужчина, он не будет ее насиловать. Он просто отправит ее в концлагерь. Она хотела жить, хотела выйти замуж и рожать детей, но не так. Она хотела жить и выжить в это страшное время, но сохранить совесть чистой и сохранить себя для того единственного, которого еще не встретила в жизни. Но страх мучительной смерти, а она успела увидеть, что это такое, заставлял ее улыбаться немцу. Это возбуждало в нем надежду на успех, и он чувствовал себя все увереннее и увереннее. Она была в смятении и не знала, что делать дальше.
В конце декабря он уехал в Берлин, она боялась его возвращения, боялась развязки, своей слабости, в какой-то степени она уже готова была уступить. Но ее подавленное состояние исчезло, оно просто ушло, когда он, в порыве откровения, рассказал о планах его фюрера и его страны, ставших ему известными на каком-то важном и секретном совещании, с которого вернулся. Она внимательно слушала его полную пафоса и самолюбования речь, делая вид, что вообще-то увлечена музыкой и мало что понимает из его рассказа. Она вдруг с ужасом поняла, что невольно стала причастной к страшным тайнам нацистской Германии, замыслам ее главарей, и ей стоило огромного труда не выдать своего волнения. Она прильнула к вдруг замолчавшему Паулю и, весело смеясь, увлекла в вальс, стараясь усыпить его вдруг проявившуюся бдительность. И он продолжал говорить, упиваясь своей значимостью и масштабами своего мышления. Он говорил все это при ней, но не для нее, он проговаривал все это для себя, теша свое самолюбие и гордясь собой. Если бы в эту ночь он пришел к ней в спальню, она отдалась бы ему, закусив губы, стиснув зубы. Она бы пошла на все. Теперь она не должна была умереть, она должна была вырваться из плена и дойти до своих, чтобы рассказать о том, что ей стало известно. Это было важнее ее жизни, это было важнее всего на свете.
Но он не пришел в эту ночь, а наутро уехал, сказав, что вернется через три-четыре дня, всем своим видом показывая, что по возвращении он намерен что-то изменить в их отношениях. Ольга поняла: другого случая не будет. Малейшая оплошность может стоить ей жизни, и тогда никто не узнает о том, что готовит миру гитлеровская Германия, чем занимается общество «Аненербе».
Как хорошо, что она запомнила это название! Стоило ей только произнести его в контрразведке, куда ее доставили на допрос с линии фронта, Ольгу тут же переправили в Москву в кабинет полковника Краскова. Она рассказала ему все, с момента, как попала в плен, как очутилась в Тильзите, все, начистоту. Долго и тщательно вспоминала подробности того, что ей стало известно от Пауля Штольца о совещании элиты общества «Аненербе».
Красков был доволен. Ему в какой-то момент показалось, что он где-то видел эту девушку. Он ей поверил и без всяких спецпроверок, под свою личную ответственность, определил на службу переводчицей в свое подразделение. Когда об этом зашел разговор, Ольга не раздумывая дала согласие. Так произошло то, что она называет теперь чудом, но тому предшествовал месяц тяжелого, страшного и опасного пути. Пути к фронту, на восток, пути к своим. Она не хотела это вспоминать сейчас, потом, когда у нее будет много свободного времени, она расскажет о том, как смогла пройти из прусского городка Тильзит до Ржева, где, попав в многослойный «пирог» окружений, оказалась в расположении наших войск. Расскажет она это только одному человеку…

Вангол сидел у себя в кабинете за столом и латал гимнастерку, когда дверь приоткрылась и кто-то тихо спросил:
— Разрешите войти?
Он от неожиданности замер — голос был женский. Откуда в их блоке, наглухо отрезанном хитрой системой коридоров и дверей от остальной территории разведшколы, — женщина?
— Входите, — ответил он после небольшой паузы, отложив в сторону свое шитье.
Дверь открылась, и вошла девушка. Новая форма ладно облегала ее стройную фигуру. Она подошла и встала перед ним по стойке смирно; отдав честь, четко доложила:
— Младший сержант медицинской службы Ольга Бойкова прибыла в ваше распоряжение.
Вангол улыбнулся.
— А у нас все здоровы, товарищ младший сержант.
— Вот и хорошо, товарищ капитан, это же просто замечательно, когда все здоровы, — улыбнулась она в ответ и подала направление.
— Вот даже как. — Он прочитал направление, подписанное Красковым. — Вы, оказывается, еще и переводчица, прекрасно, будет с кем потренировать зна… — продолжил он на немецком и наконец внимательно посмотрел в лицо вошедшей.
Фраза оборвалась. Вангол замолчал от неожиданности и прилива какой-то необъяснимой энергии, радости и возбуждения…
— …ние языка… — продолжил он после некоторой паузы.
Она стояла напротив и улыбалась ему, просто улыбалась и все. Ее разноцветные глаза лучились, из них шло тепло и какая-то светлая радость.
Секунды стремительно неслись в бесконечность, а Вангол не мог поверить своим глазам.
— Я вас знаю, — прервал он затянувшуюся паузу.
— Я вас никогда не видела…
— А я вас вижу каждый день, уже два месяца и три дня.
— Как это?
— А вот так.
Вангол встал и подошел к небольшому книжному шкафу, в остекленную дверцу которого был вставлен фотопортрет Ольги, найденный в ее квартире в Поварском переулке.
Он раскрыл дверцу так, чтобы она его увидела.
Улыбка слетела с ее лица. Она непроизвольно сделала шаг и остановилась в растерянности. Он увидел в ее глазах тревогу и просьбу…
— Все в порядке, Ольга, то есть не все, конечно, война, и квартиру вашу в Ленинграде разбомбило, но ваша мама жива. Мы тогда наводили справки, она жива, в эвакуации…
— Правда?! Я так боялась за нее, ведь я ничего о ней не знала, кроме того, что с сентября месяца Ленинград окружен и вымирает от голода. Об этом писали немецкие газеты…
— Да, это так, но Ленинград живет и воюет, врали немцы. Мы были там в январе, я искал своего товарища, он погиб во время того артобстрела, в котором была разбомблена и ваша квартира. Так уж случилось, он снимал ее у вашей мамы на время и погиб прямо в ней. Я его искал и в развалинах нашел этот портрет, вот так вот бывает…
— Артобстрела? Это же самый центр, неужели немцы из пушек обстреливают город?
— Да, немцы обстреливают город, там действительно тяжело, но город живет, я сам видел, и маме вашей сказал, что вы живы, я это чувствовал…
Ольга во все глаза смотрела на Вангола и не знала, что сказать. Ее губы прошептали:
— Это какое-то чудо…
— Может быть…
Вангол вытащил фотографию из створки шкафа и протянул Ольге:
— Возьмите, она ваша.
Ольга взяла фотографию, их руки на мгновение соприкоснулись. Девушка некоторое время рассматривала снимок, явно вспоминая то время, а потом протянула Ванголу:
— Зачем же, вы вытащили фотографию из руин, она теперь ваша.
Увидев замешательство в глазах Вангола, улыбнувшись, добавила:
— Можно я подарю ее вам?
— Да как-то неудобно, вы же меня совсем не знаете…
— Это действительно чудо, потому что мне кажется, что я вас знала и знаю… — Легкий румянец залил щеки девушки. Она положила фото на стол перед Ванголом и вышла из его кабинета.
Вангол сидел и не понимал, что же это только что произошло. Еще несколько минут назад он спокойно работал, все его мысли были устремлены в одном направлении, на выполнение поставленной задачи. И вдруг эта девушка с фотографии — и все пошло кругом… Он до сих пор чувствовал, ощущал прохладу ее пальцев на своей ладони. Она права, это просто чудо какое-то. Он сидел закрыв глаза, вспоминая все подробности разговора с Ольгой. Она прошептала: «Это какое-то чудо».
Вангол вспомнил свою последнюю встречу с Мессингом. Тогда, когда они мысленно пообщались на Лубянке, Вольф дал ему свой домашний телефон. На следующий день, вечером, он уже сидел в уютном кресле и угощался душистым чаем в квартире Мессинга. Когда он закончил рассказ о том, что с ним произошло со дня их последней встречи, а перед этим человеком у Вангола не могло быть никаких тайн, Мессинг долго молчал. Он откинулся в кресле, и по его напряженному лицу Вангол понял, что он пытается проникнуть в то, что сейчас услышал.
— Да, дорогой мой, все то, что ты испытал до настоящего времени, был просто нелегкий путь к тому, что тебе еще предстоит. Я пытался сейчас проникнуть в тот мир, о котором тебе рассказал немецкий ученый, как его… ах да, Гюнтер… Не получилось. Потрясающе мощная защита, недоступный мне уровень. Жаль, конечно, но это не столь важно. Важно то, что я увидел относительно развития военных технологий в ближайшие годы. Будущее сильно пугает меня, все очень плохо. Я не могу сказать, где и когда, но я увидел мгновенную гибель сотен тысяч людей, разрушения огромных масштабов. Это точно будет, это произойдет достаточно скоро, в текущем десятилетии, но где?.. Не знаю, окончательно информация для меня не открылась… Может быть, еще не все факторы сложились для окончательного формирования будущего…
— Разве будущее предопределено?
— Будущее, друг мой, постоянно формируется из миллиардов мельчайших факторов, причинно-следственных цепочек, связывающих эти факторы во времени и пространстве. Человек, один человек одновременно и может и не может повернуть ход событий в будущем, поскольку существует еще великое множество этих самых факторов, но все может сложиться так, что достаточно одного громко произнесенного им слова — и мир изменится. А вот в какую сторону, опять загадка…
— Одного произнесенного слова? Как в сказке, чудеса…
— Чудес не бывает, Вангол. Тебе пора уже это четко и ясно понимать, — улыбнулся Мессинг. — Ну разве что иногда, когда людям это просто необходимо. Тебе, кстати, тоже оно необходимо, и скоро оно произойдет в твоей жизни.
— Это вы о чем?
— О чуде.
— Так чудес не бывает!
— Конечно не бывает. Я тебе об этом много раз говорил, — рассмеялся Мессинг.
Общение с этим человеком было огромным удовольствием для Вангола, но было поздно, и он из вежливости несколько раз порывался проститься, но Мессинг удерживал его.
— Я буду потом жалеть, что отпустил тебя, так что посидим до утра. Еще чаю?
— Не откажусь, пить так пить! — шутил Вангол.
Они действительно просидели до утра, говорили о жизни, о будущем. Расставаясь, Мессинг пожал ему руку и сказал:
— Думаю, мы еще встретимся, не в этой жизни, так в следующей. Так что вперед, молодой человек, вперед, вас ждут великие дела.
— До свидания, Вольф Григорьевич. Однако почему это в следующей жизни? Я не согласен, пока я в Москве…
— Я уезжаю из Москвы завтра, ненадолго, но когда вернусь, ты будешь уже далеко от Москвы, Вангол. Прощай. Удачи тебе.
— Прощайте, Вольф Григорьевич, и все же надеюсь еще увидеть вас здесь, в Москве…
— Ну вот тогда и я поверю, что чудеса случаются…
«Чудеса, Вольф Григорьевич, случаются — и вы это прекрасно знаете…» — думал Вангол, с теплотой в душе вспоминая этот разговор. Неужели именно встречу с этой девушкой имел он тогда в виду, говоря о чуде? В следующую минуту лирическое настроение растаяло в звуке телефонного звонка.

Информация, полученная Красковым от Ольги, лишний раз, хоть и косвенно, подтвердила достоверность стратегических разработок «Аненербе» и глобальных планов нацистов. Красков понимал, что Ольга может очень пригодиться в работе, и не только как переводчица — через нее можно будет завербовать одного из ответственных руководителей общества «Аненербе», оберштурмбаннфюрера СС Пауля Штольца.
Против него есть мощный, неотразимый аргумент. Он уже разгласил особо секретные сведения, за что подлежит расстрелу. Такое не прощают. Как удалось выяснить, он из старинной аристократической семьи. Из анализа показаний Ольги о личности Штольца Красков пришел к выводу о том, что для него, прусского аристократа, уронить честь семьи страшнее смерти, поскольку этот позор ляжет на потомков и осквернит память предков. Кроме того, он очень любит жизнь и будет за нее держаться. Он пойдет на сотрудничество, у него нет другого пути. Не воспользоваться таким козырем нельзя, поэтому полковник лично взялся за тщательную разработку операции. Он хотел провести ее с ювелирной точностью и гарантированно успешно, поскольку это был единственный шанс проникновения в «Аненербе», упустить который было просто преступно. Именно это он и услышал от своего начальника после доклада о планируемых мероприятиях. Берия внимательно выслушал Краскова, как всегда молча, походил по комнате. А затем заговорил:
— Головой отвечаешь, полковник, за успех дела. Этого немца необходимо заполучить любым способом. Но он нам будет много полезнее, если будет работать не только из-за страха разоблачения. Подумай об этом, полковник. Девушку береги, мне так кажется, она и есть козырная карта в нашей игре.
— Так точно, она уже у меня в подразделении.
— Как в подразделении?
— Нам нужна переводчица в группе, заодно и прощупаем ее, какова натурой…
— Это ты о чем, полковник? — Тяжелым усталым взглядом Лаврентий Павлович посмотрел в глаза Краскову.
— Это я о характере, товарищ генеральный комиссар, она ключевая фигура, мы должны быть в ней уверены, — спокойно ответил Иван Иванович.
После некоторой паузы Берия отвел взгляд.
— Хорошо, работайте дальше, торопить не буду. Операция должна быть проведена безошибочно и четко, нам очень нужен Пауль Штольц, а девушку ты мне завтра покажешь.
— Конечно, но не завтра, Лаврентий Павлович.
Лицо начальника выразило крайнюю степень непонимания. Такое изумленно-вопросительное, готовое мгновенно взорваться яростью выражение для многих его подчиненных было последним, что они видели в своей карьере, а то и жизни.
Иван Иванович, выдержав небольшую паузу, продолжил:
— В настоящее время это сделать невозможно, она вместе с группой уже двое суток в дороге на новую базу. Я вам докладывал о необходимости подготовки группы в условиях Севера. Сейчас связи с ними нет, выйдут в эфир по прибытии на место…
Теперь Берия, полковнику было это заметно, с трудом овладев собой, уже спокойно спросил:
— Это где?
— Побережье Баренцева моря…
— Ладно, отставить, готовьте операцию…
Полковник долго ехал к себе заметенными снегом, неубранными, перегороженными ночными улицами Москвы. Несколько раз его эмку тормозил патруль. Он размышлял и прикидывал различные варианты вербовки Штольца. Вспомнив окончание разговора с Берией, покачал головой.
«Ну и человек, при таком-то уме и такие провалы в психике… Не мой ученик, не мой. А жаль… — Потом еще подумал и сделал заключение: — Может, и хорошо, что не мой…»

Оберштурмбаннфюрер СС Пауль Штольц получил почту, обычную, ту, которую ему уже много лет каждое утро доставляет пожилой почтальон. Две газеты и письмо, написанное незнакомым почерком, из Берлина. Обратный адрес ничего Паулю не объяснил, так же как и имя отправителя. Пауль был не в настроении и, поднявшись к себе в кабинет, бросил письмо, как и газеты, в ящик стола, где уже месяц скапливались, без всякой надежды на прочтение, их предшественники.
Уже больше месяца, с тех пор как исчезла Ольга, Пауль не находил себе места. Поздно вечером того черного для него дня, когда он вернулся и узнал о ее исчезновении, он хотел застрелиться. Он сидел в своем кабинете и смотрел в черное отверстие ствола своего парабеллума. Его палец несколько раз ложился на спусковой крючок, и вороненый металл холодил выбритый висок. Что-то останавливало его в последний миг, и он, в бешенстве от собственной слабости, метался по кабинету, расшвыривая все, что попадало под руку. Прислуга, работавшая в доме, была отпущена на несколько дней, и Штольц переживал свое горе в одиночестве. Он не сделал ни одного движения, не предпринял ни одного действия к розыску Ольги. Перед ним на столе лежало ее прощальное письмо.

«Дорогой Пауль, я бесконечно благодарна и признательна Вам за спасение моей жизни. Вы поступили как истинный рыцарь, спасая меня от неминуемой гибели, и проявили истинное благородство в отношениях со мной. Я благодарю Вас от имени своих еще не родившихся детей. Спасая меня, Вы спасли и их будущие жизни, они будут знать о Вас, как о благородном и мужественном человеке. Я уверена, что Вы желаете мне счастья и не предпримете попыток меня искать. Я не могу принадлежать Вам, пока на моей земле горят города и села, пока умирают мои соотечественники. Если судьбой уготовано нам быть вместе, она сведет нас, если нет, искренне желаю Вам счастья. Я ухожу к своим. Ольга Штиль». 

Дальше была приписка. «Я была с вами откровенна и честна, единственный грех, который скрыла от вас, — знание немецкого языка, простите».
Если бы сейчас Ольгу спросили, для чего она написала Штольцу, она бы ответила: просто из вежливости. Сочла неправильным просто уйти, не сказав спасибо за спасение. Так оно и было на самом деле. Поступок Ольги в какой-то мере удержал Штольца от решительных действий по ее розыску. Но не только это. Прочитав записку, Штольц вдруг понял, что от него ушла умная и благородная женщина. Он вдруг осознал, что не все в этом мире так, как ему представлялось еще недавно. Что есть, оказывается, некие ценности, руководствуясь которыми люди совершают сильные, волевые поступки. И о существовании этих ценностей, особенно у представителей других, неполноценных наций и народов, он даже предположить не мог. А они, оказывается, были?! Как могла решиться на побег красивая женщина из уготованного ей поистине райского уголка? И куда?! В холод и ужас войны. В смерть, из которой он ее вырвал. К своим, бездарно проигрывающим эту войну? К своим, которые сделали так, что она, женщина, вынуждена была ползать под огнем в грязных окопах, вместо того чтобы рожать и воспитывать им детей?! К своим, которым дела нет до тысяч таких, как она! Их же жен и дочерей, уже сгинувших в жерле войны или ублажающих немецких мужчин в публичных домах по всей территории рейха! Это несправедливо, со времен Священного Рима лучшие женщины доставались победителям! А сейчас победители они, немцы, арийцы! Она не должна была уйти!
Мысли путались в голове Штольца, не давая ему покоя. Старый, выдержанный коньяк, с которым он делил свой гнев и возмущение, не помогал. Он продолжал боготворить ее за красоту, еще больше начал уважать за совершенный поступок и страшно ненавидеть за нанесенное ему унижение…
Когда он протрезвел, перечитав записку, он понял еще и то, что совершил преступление перед рейхом. Он рассказывал Ольге то, о чем не имел права не то что бы говорить, думать об этом при посторонних не рекомендовалось. И тогда Штольц испугался. За это преступление его расстреляют или повесят здесь, свои, немцы. Она русская и ушла к русским. Если она дойдет до своих, то ему бояться нечего. Если попадет в руки его коллег из гестапо, ему конец.
Штольц обратился к Богу и умолял его помочь дойти ей до русских или погибнуть в пути. Ему показалось, что Бог его услышал, или это было уже в хмельном бреду…
Две недели пьянства не прошли даром. Штольц слег в госпиталь, где его еще неделю приводили в порядок. И вот он снова в своем родовом доме, в отпуске по болезни, и опять один на один со своей бедой. Штольц открыл ящик стола и вытащил брошенное туда письмо из Берлина. Он сел в свое кресло и ножом для бумаги аккуратно вскрыл конверт. В нем оказался лист бумаги с короткой фразой:

«Добралась благополучно, до встречи. Ольга». 

Штольц медленно, вслух, прочитал фразу и побледнел. Через неделю он выехал по служебным делам в Берлин.

Уже три дня, как Ольга представилась, как положено по уставу, своему командиру, и уже три дня они оба искали возможность поговорить наедине, но случай не представлялся. Группа готовилась к передислокации из Москвы на новое место. Точно куда, не знал никто, не положено об этом знать, но, судя по приготовлениям, куда-то на Север, далеко. Вангол практически не спал, мотаясь по Москве с различными поручениями начальника. Тщательный инструктаж и подготовка перед дорогой были проведены лично полковником Красковым. Утром следующего дня они отправились в путь, по разработанной легенде ехали как гражданские специалисты, поэтому и одеты должны были быть «по гражданке». На вечер Красков назначил прощальный ужин. Приказал быть одетыми «по гражданке», чтобы успели обвыкнуть, к тому же он еще раз хотел на всех посмотреть. Люди восприняли это как некую причуду начальства. Зато у Ольги появилась возможность одеться красиво, и когда она вышла к ужину, мужчины разом замолчали. Вангол увидел ее, и краска вдруг залила его лицо; от смущения, желая как-то скрыть свое состояние, он, опустив голову, отвернулся к книжному шкафу, делая вид, будто что-то в нем рассматривает.
Красков, командовавший «парадом», увидев Ольгу, в наступившей тишине произнес:
— Ну вот и королева бала. — Окинув ее быстрым взглядом, улыбаясь, продолжил: — Ух ты! Я уже жалею, что включил этакую красавицу в вашу группу, может быть, оставить ее в Москве, мне тоже переводчицы в отделе нужны…
— Нет, нет… — наперебой, смеясь, загалдели мужчины.
Макушев встал и, закрыв своим большим телом Ольгу от Краскова, пробасил:
— Поздно, товарищ полковник, мы теперь гражданские, девку добровольно в обрат не выдадим.
Красков был небольшого роста, и Макушев возвышался над ним как гора. Красков попытался ухватить Ольгу за руку, но она, включившись в игру, ловко ускользнула под прикрытие Степана. Полковник рассмеялся и бессильно развел руками:
— Весьма убедительно. Весьма. Против лома — нет приема.
Ужин прошел под веселые шутки и смех. Вангол и Ольга сидели напротив и ловили взгляды друг друга, так, ненароком, случайно, как им казалось, совершенно незаметно для окружающих. Но это было не главным. Главное происходило под столом, где их колени случайно соприкоснулись, только на мгновение, а потом еще и еще раз… Теперь Вангол и слышал и не слышал того, что происходило в комнате. Он не испытывал такого раньше. Втайне от всей веселой компании она доверилась ему. Он был бесконечно счастлив от этого. Оба ждали, вот закончится ужин и наступит время, когда они останутся вдвоем. Ждали, уверенные в том, что это должно произойти. Что это не может не произойти, поскольку они чувствовали каждый взгляд, каждый вздох друг друга. Едва соприкасаясь, они уже были одним целым, бесконечным миром. Это и было тем самым чудом. Этого было достаточно, чтобы огромное желание захватило их. Чтобы затрепетали в груди сердца. Чтобы перехватило дыхание…
Когда ужин закончился, с всеобщего мужского одобрения Ольга согласилась на приборку, и Вангол остался ей помочь. Арефьев хотел предложить свою помощь в этом «ответственном» деле, но Макушев как-то нечаянно, выходя из комнаты, вынес его с собой. Когда стихли шаги и голоса ушедших, наступила тишина, в которой остались двое. Вангол и Ольга. Они шагнули друг к другу.
— Боже, как я ждала тебя, я знала, что ты есть, я знала… — шептала Ольга, целуя Вангола.
Он обнимал ее, бережно прижимая к себе.
— Что ты могла знать?
— А вот знала, и все. Знала, что есть на свете мужчина, мой мужчина, и ничей больше, знала, что я его встречу, вот все так и случилось чудесно. Правда?
— Правда.
— У тебя ведь никого нет?
— Есть.
— Кто есть?
— Ты есть.
— И ты готов меня уже съесть…
— Да, готов…
— А я не готова, не сейчас и не здесь… — смеялась Ольга, уклоняясь от нескромных ласк Вангола.
— Идем ко мне в комнату…
— Стоп, товарищ капитан, а уборка?
— Утром. Я раньше встану, сам все здесь уберу…
— Хорошо…
Они тихо, сняв обувь, пробрались по коридору в комнату Вангола. От порога до постели Вангола три шага, они шли эти три шага очень долго, вечность… И наступила ночь. Счастливая ночь для этих двоих на этой земле.
Ночь, окутавшая холодной темнотой затемненную, уставшую от вечной суеты Москву, была короткой, слишком короткой для любящих мужчин и женщин и нескончаемо длинной и мучительной для миллионов одиноких, разбитых войной пар.

Злой ветер рвал и без того истрепанный и почти обесцвеченный солнцем и солеными брызгами военно-морской флаг на корме небольшого буксира еще явно дореволюционной постройки. Он храбро сражался с ледяным панцирем, сковавшим неприметную, укрытую в скалах бухту. Лед был тонкий, не больше десяти сантиметров, и буксир наезжал на него с разгона и проламывал по нескольку метров своим весом, при этом корпус его скрипел и как-то жалобно постанывал. Капитан, седой ровесник буксира, в рубке нещадно дымил папиросами и орал в медную трубку машинного отделения команды, стараясь своим голосом перекричать и завывания обжигающе-холодного ветра, и надрывный до дрожи в палубе гул двигателя, и треск ломающегося под днищем льда. Судя по всему, ему это каким-то непостижимым образом удавалось, поскольку, подчиняясь его воле, буксир медленно, но верно, проламывая льды, приближался к скалистому берегу. Там на берегу, у небольшой пристани, буксир ждали.
— Обычно здесь льда не бывает, незамерзающая бухта, однако шибко холодная зима нынче. Тихо было, штиль, вот и перехватило. Ничё, ветерок седни этот лед разобьет и очистит воду, вот увидите, завтре будет чисто…
— При таком морозе?..
— Вода-то теплая, с Атлантики течение, Гольфстрим называется, ежли б не оно, тут метровые льды бы были…
Капитан затушил в большой пепельнице, больше похожей на котелок, очередную папиросу и крикнул:
— Отдать швартовы!
Буксир ткнулся носом в обмерзшие боны и мягко привалился бортом к причальной стенке.
— Чё, не ждали? А мы вот оне…
— Ждали, Афанасьич, ждали, только думали — не пробьешься, назад свернешь…
— Чтоб я да не пробился? Обижаешь, товарищ капитан второго ранга…
— Пошутил я, грамотно ты прошел. Как корпус?
— В порядке, я ж аккуратно… Товарищ капитан второго ранга, разрешите доложить?
— Докладывайте.
— Спецгруппа из четырех человек прибыла, вот документы.
— Здравствуйте, товарищи. Уведомлен о вас… Афанасьич, разгрузишься и ко мне…
— Так точно.
Сойдя по шатким деревянным мосткам на берег, Вангол принял несколько мешков и подал руку девушке, сходящей на берег.
— Спасибо, — сказала она улыбнувшись. Ее удивительно красивые глаза лишь на мгновение встретились с взглядом Вангола.
Владимир Арефьев и Степан Макушев вынесли с палубы буксира большой тяжелый ящик и осторожно поставили его на настил причала.
— Товарищ капитан второго ранга, нам бы транспорт какой…
— Ждите, сейчас за продуктами подвода будет, на ней и привезете.
Капитан посмотрел на ящик и добавил:
— Вторым рейсом, а пока — за мной.
— Мы подождем, товарищ капитан второго ранга, — твердо ответил Вангол.
— Хорошо, тогда, вон видите, барак под скалой, вам туда, устраивайтесь, я через час подойду.
— Владимир и Ольга, идите в барак, мы подождем подводу, — распорядился Вангол.
Владимир, взяв свой и Ольгин мешки, зашагал к едва видневшемуся серым пятном под скалой строению с дымящей над ним железной трубой. За ним, прикрывая лицо от ветра, двинулась Ольга.
Ветер усиливался, и у всех на глазах валы Баренцева моря крошили и ломали лед в бухте.
— Красиво.
— Да, красиво, только застряну я тут, чует мое сердце, шторм долгим будет. Продукты выгрузить поможете? Все одно стоите?
— Конечно! — кивнул Вангол, и они с Макушевым стали помогать немногочисленной команде таскать мешки и ящики из трюма на берег.
Вскоре подъехал на повозке молодой матрос и звонко скомандовал:
— Навались, мужики, лошадь выстужать нельзя, давай по-скорому грузи подводу!
— Я те щас навалюсь, салага, а ну, грузи свою телегу, а не то… — прорычал из рубки Афанасьич.
— Да не, вы чё, я ж тоже, — извиняющимся голосом пролепетал матрос и, лихо спрыгнув на землю, начал складывать мешки в подводу.
Вскоре большая часть привезенного была погружена, и матрос, покрикивая на уже пенсионного возраста кобылу, отправился в обратный путь. Отъехав метров на двадцать, повернулся и крикнул:
— Пока разгружу, там обед, так что через два часа ждите, не раньше, подскочу.
— Ты у меня на губу подскочишь, суток на пять, если через сорок минут здесь не будешь! — не выдержал Афанасьич, сошедший на берег. И, уже повернувшись к Ванголу, сказал: — Вот зараза, списал его на берег месяц назад, лодырь, а он здесь, вишь, к продуктам пристроился…
— Да он, видно, шнырь по жизни, в лагерях такие сами, без всякой ломки в прислугу идут… — заметил Макушев, сплюнув в сторону удалявшейся подводы.
Капитан буксира оценивающе покосился на Макушева.
— А ты чё, и в лагерях бывал?
— Приходилось…
— Да, от сумы да от тюрьмы не уйдешь… — проворчал Афанасьич и, старчески кряхтя, спустился в машинное отделение. Привык старый моряк всегда самолично осматривать судно…
Моряк на повозке появился через полчаса, видно, понимал, что с ним не шутили, молча загрузил остальные мешки с продуктами и, посмотрев на Вангола, кивнул:
— Грузите свой ящик.

* * *

В бараке, в трех маленьких комнатах, кипела работа по пребражению их в более или менее пригодное для жизни пространство. Ольга, командуя Арефьевым, переставлявшим нечто, напоминавшее мебель, ловко орудовала веником и половой тряпкой, выгребая из всех углов грязь и мусор, копившиеся здесь, вероятно, годами.
— Извините, здесь ссыльные рабочие жили, по восемь человек в комнатушке, спали на нарах, нары сгнили уж, мы их выбросили, а прибраться, барышня, извиняйте, не успели, — оправдывался одноногий завхоз, кося глазом на ладную фигуру Ольги.
— Спасибо и на этом, мы справимся, идите уже, — выпроводила она его. — Володя, неси еще воды. Здесь картошку сажать впору.
К приходу Вангола и Макушева комнаты были вымыты…
— Вот здесь и будем жить и дополнительно готовиться к заданию. У нас всего пара месяцев времени, поэтому, думаю, уже сегодня и начнем, а пока два часа на то, чтобы расположиться и освоиться. К инструктору мы должны прибыть через два часа двадцать минут. За нами будет вестовой. Вопросы есть?
— Никак нет, — ответил за всех Макушев.
— Тогда как расселяться будем? — спросил Вангол и, увидев некое замешательство, улыбнулся и предложил: — Ольга, выбирайте себе комнату.
— Спасибо, вот эта мне подойдет, — ответила Ольга.
— Хорошо, ну а мы вот в угловой расположимся, а в той будет наш штаб. Не возражаете?
— Принято, — с улыбкой ответил Арефьев и стал заносить мешки с вещами в определенную для жилья комнату.
Все они были одеты в простую гражданскую одежду и прибыли как группа геофизиков для исследования шельфа и пещер в скалистом берегу, окаймлявшем бухту. Цель — изыскания для строительства военно-морской базы — была «секретной» настолько, что о ней абсолютно точно знало все немногочисленное население поселка и, вероятно, местные нерпы тоже, поскольку они с явным любопытством наблюдали с прибрежных льдин за высадкой группы.
После встречи с инструктором по легководолазной подготовке был ужин, гостеприимно накрытый начальником базы. А потом они впервые увидели северное сияние, сполохи мерцали и зажигались полосами и вихрями, расцвечивая звездное небо.
— Красиво. Что это такое? — спросила Ольга стоявшего рядом Вангола.
— Северное сияние.
Ольга укоризненно глянула на него.
— Я понимаю, что это явление так называют, но что это такое?
— Никто не знает точно, есть только предположения.
— Расскажи.
— Хорошо, расскажу. Все, друзья, идем спать.
Макушев и Арефьев шли впереди, Вангол и Ольга чуть отстали.
— Скажи, а что будет завтра?
— Завтра будет новая жизнь, потому что то, что было сегодня, исчезнет навсегда…
Яркие звезды мерцали в бездонном полярном небе, медленно вращаясь вокруг своей вселенской оси… Старый день уходил в вечность…
А утром наступал новый день. Для каждого. Для всех.
И впереди у всех была неизвестность…